Изменить размер шрифта - +

У нас совсем иные основы жизни: дружба и уважение, товарищеская смелая критика и помощь. Ты заметил, — у нас почти нет прозвищ, зависти, злобствования, бессовестного лодырничества. Здоровый организм коллектива преодолел все это.

Ты согласишься со мной, что значительно зрелее стали теперь и мы, воспитатели. Прости нетактичность и то, что „старое помянул“, но теперь ты не напишешь рапорт генералу об отчислении Артема — своих сил хватит. А я рубить с плеча не стану; не разобравшись, в чем дело, наказывать не буду, как помнишь, сделал это с Ковалевым. И командиры рот — Русанов с Тутукиным поняли, что отстаивали крайности… И генерал тысячу раз прав, упразднив карцер. Решение это — именно от ощущения силы коллектива.

Думаю, что сейчас, кроме разрешения новых сложных задач, о которых я только что писал тебе, важно продолжать отшлифовку характеров, добиваться, так сказать, ажура в нашей работе. Знаешь, в архитектурных сооружениях этакие балкончики, башенки по фасаду, пилястры и кариатиды, сделанные со вкусом и тонкостью. А у нас это — вежливость, сдержанность, изящество. Конечно, такой отделкой мы занимаемся давно, работа эта долгая и упорная.

Еще немного — и конфликты, „взрывы“ первых лет существования училища почти исчезнут, сменятся гораздо более сложной и тонкой борьбой внутри характеров и отношений. От нас требуется лекальная работа с микронной точностью. А это значит: овладевай искусством воспитания, творчески совершенствуй его, изобретай… Немного завидую воспитателям, которые придут нам на смену, — они воспользуются дорожками, что мы проторяем, просеками, которые мы с таким трудом вырубаем для них, выверяя путь… Но и горжусь — пусть тяжело, но чертовски хорошо строить мосты для армии, следующей за тобой…

Я, кажется, увлекся — уже третий час ночи.

До скорого свиданья, друже! Сердечный привет от меня и Нинуськи твоему семейству. Глебке передай, что я ему везу заводной танк. Уехал ли к родичам на отдых Виктор Николаевич?

Крепко жму руку.

С. Боканов».

 

ГЛАВА III

ВОСПОМИНАНИЕ

 

Семен прогостил у Ковалевых двадцать дней. Как ни уговаривали его Антонина Васильевна и Володя остаться еще хотя бы на неделю, Гербов мягко, но настойчиво отказывался:

— Извините, не могу, дед мой такой, что его забывать грешно… единственный он у меня…

Когда Семен уехал, Володя еще больше бывал с матерью. Вместе отправлялись они за город — пропалывать огород, вместе ходили в кино или сумерничали на крылечке; но нет-нет да брал верх эгоизм молодости — Володя исчезал с товарищами на долгие часы. И как ни хотелось Антонине Васильевне все время, каждую минуту быть с ним, видеть его, наговориться на год вперед, она понимала — нельзя требовать большего, чем может дать юность.

С любовью отмечала она, что Володя возмужал; он выглядел старше своих семнадцати лет. Обветренное, загорелое лицо утратило прежнюю детскую подвижность, но стало привлекательнее спокойной вдумчивостью. Во взгляде серых бесхитростных глаз чувствовалась внутренняя сдержанность, непугливая застенчивость, какая обычно появляется у юношей, когда они неожиданно заметят, что на них глядят с заинтересованностью взрослые, и обращение «молодой человек» звучит по-новому и как-то не так, как прежде смотрят на них девушки, смущая своими взглядами.

Прежняя строптивость Володи проглядывала теперь, пожалуй, только в непокорном вихорке темных волос, а характер чувствовался в быстрой; решительной походке, прямом взгляде вдруг, в упор — когда, чуть откинув голову, смотрел выжидательно, словно бы принимал вызов.

С гордостью думала Антонина Васильевна о том, что сын не только внешне походит на отца, и не раз мысленно благодарила училище за то, что сделало оно ее сына таким.

Быстрый переход