Ленинград… Какой он? О городе-герое знал по книгам, картинам. С трудом верилось, что будет там жить, ходить по тем же камням, по которым шли к Зимнему красногвардейцы, стоять у Смольного… Какое счастье, что оказался в одном городе с Галинкой! Наверно, она уже принята в пединститут.

Она колебалась: на литературный или исторический факультет поступить? От литературного отпугивала мысль о тетрадях, которые придется вечно проверять. «Русисты — мученики!» — с тревогой и сочувствием говорила она ему и все же решила пойти на литературный.

Перед Володей возникло лицо Галинки, каким запомнилось при последней встрече, когда стояли над рекой, и такая огромная нежность охватила его, что Володя прикрыл глаза.

А поезд мчался, взбираясь на подъемы, грохоча по мосткам, грудью разрезая пахнущую осенними травами темноту.

На минуту остановился у какой-то маленькой станции. Владимир соскочил на землю. Взошла яркая луна. Гулко попыхивал паровоз. Из открытой двери маленького вокзала доносился голос диктора: «…В лагере империалистов продолжается гонка вооружений, военный психоз достигает чудовищных размеров… Кричат об атомной бомбе…».

«Не унимаются! — зло подумал Владимир. — Нервы наши проверяют…»

Пробил станционный колокол. Предупреждающе закричал паровоз. Сдвинулись с места колеса. Володя из озорства не сразу прыгнул в вагон — пошел рядом, потом ускорил шаг, побежал, держась рукой за поручни, и только, когда поезд стал набирать скорость, вскочил на ступеньку. «Как ужаснулась бы мама, увидя это!» Он улыбнулся, подставляя лицо ветру. Подумал: «Приеду, обязательно напишу ей». И, словно подбадривая, утешая мысленно, сказал: «Потерпи еще немного… Окончу училище, тебе станет легче!..»

ГЛАВА II

К московскому вокзалу поезд подошел на рассвете. Сдав вещи в камеру хранения, курсанты пошли к центру города.

И вот в первых лучах осеннего солнца перед ними встала Москва.

Они шли, ошеломленные ее красотой и величием, шли табунком, стараясь держаться поближе к Боканову.

— Обратите внимание, — захлебываясь, говорил Пашков, — это высотная стройка… Вот повернем и выйдем к набережной Москвы-реки…

На Красной площади они остановились и несколько секунд стояли, как вкопанные.

— Мавзолей! — прошептал Владимир.

Утренний туман свежей краской покрыл башенки Кремля, булыжник мостовой. Солнце золотило шпили, стрелки часов над Спасскими воротами, играло на гранях рубиновых звезд. Площадь показалась меньше, чем они представляли ее, но впечатление у всех было такое, словно они уже бывали когда-то в этих дорогих сердцу местах.

Боканов решил на несколько часов задержаться в столице, поехать дальше вечерним поездом. «Первая встреча с Москвой должна остаться у них в памяти на всю жизнь», — подумал он.

Они долго ходили по городу, а потом стали в длинную очередь ко входу в Мавзолей. Узбеки в нарядных цветных одеждах, солдаты-пограничники в фуражках особого зеленого оттенка, старики и молодежь медленно, но непрерывно двигались к Мавзолею.

Когда Ковалев увидел профиль спокойно лежащего, словно на время уснувшего Ильича, волнение перехватило ему горло. Как загипнотизированный, шел он, не отрывая глаз от дорогого лица. За те секунды, что продолжался этот путь, перед Ковалевым возникли картины: битва коммунаров Парижа, штурм Зимнего, отец на горящем самолете, ринувшийся на таран, и он, Владимир, в дыму и пламени защищающий Родину… И как тогда, у знамени училища, вспыхивала, горела одна мысль: «Клянусь… до последнего вздоха… Клянусь!.