Петя Самарцев, до сих пор тихо стоявший в стороне, услышав язвительную реплику Авилкина, вдруг сердито засопел, одернул рубашку и решительно подошел к турнику.

— А ну, я! — сказал он. — Нет, сам… — Петя отстранил руку Ильи, но допрыгнуть до перекладины не смог, поэтому, обхватив боковую штангу и быстро перебирая ногами, докарабкался до перекладины, перехватил ее так, что она прошла у него под коленами, и повис вниз головой. Затем, бесстрашно раскачавшись, он оторвался от турника и с тяжелым стуком спрыгнул на землю на обе ноги. С трудом удержавшись, чтобы не упасть, он повернул к Павлику сердитое, вспотевшее лицо и сказал:

— Вот! Резерв… — несколько раз провел рукой сзади, по брюкам, как бы стряхивая с них что-то, и, ни на кого не глядя, пошел прочь от турника.

Боканов, возвращаясь из Ленинграда самолетом, рассеянно смотрел на селения, сверху похожие на миниатюрный полигон с игрушечными домиками. Сергей Павлович был еще со своими курсантами, видел Гербова, натирающего пол, Ковалева в ружейном парке, хмурился, вспоминая Пашкова.

«Наивно было бы предполагать, — думал он, — что если ты добился какого-то, даже значительного результата в воспитании, то можно победу свою считать окончательной».

Как-то Зорин сказал на партийном собрании: «Вот вы как будто и перевоспитали эгоиста или хулигана, все идет как нельзя лучше, окружающие не нарадуются метаморфозе. Но не советую самообольщаться, будьте лучше начеку. Срывы не только еще возможны, но скорее всего непременно повторятся. Их, правда, уже легче ликвидировать, потому что они имеют не такие прочные корни, как прежде, да и нечем питаться долго этим корням, однако „грехопадения“ будут, и неверно полагать, что это признак твоего провала или бессилия. Ты преодолел в Авилкине трусость, но, увы, вдруг обнаружил в нем хвастовство — родную сестру трусости…»

«Да, да, это верно, — соглашался Боканов, обдумывая то, что произошло с Пашковым. — Геннадий, несомненно, стал лучше, но кое-что придется еще долго вытравлять… и, конечно, наши усилия не прошли даром».

Решив так, Боканов несколько успокоился и стал думать о Суворовском училище.

«Интересно, каким будет мое новое отделение малышат? Надо договориться с Беседой, чтобы Артем и его друзья с первых же дней взяли пятую роту под свою сильную руку. Как там без меня Привалов?»

Старшина вместе с Бокановым перешел в младшую роту.

Чем ближе к дому, тем полнее овладевали Бокановым заботы о том, что его ждало в Суворовском, и юноши, оставленные в Ленинграде, казались уже далекими — родными, своими, но очень далекими. Те были уже устроены, а этих предстояло «доводить до ума», и мысли о них теперь поглощали майора всецело.

Утром Боканов заторопился в училище. Он пришел довольно рано, но во дворе уже было необычайное оживление: слонялись малыши в штатской одежде, их родители каким-то вольным табором расположились в саду, хотя им и отвели комнаты. То там, то здесь встречались озабоченные офицеры. Увидя Боканова, они подходили к нему, расспрашивали о поездке. В дверях училища показался капитан Беседа.

— С приездом, Сергей Павлович, жить да молодеть! — воскликнул он, пожимая руку. — О поездке расспрошу вечером, а сейчас у нас такой тарарам! Видишь — наплыв!

— Много?

— Много!

— Значит, есть из кого выбирать! — обрадовался Боканов.

Шли экзамены по арифметике.

Отец Феди Атамеева — майор в отставке, с черными очками, прикрывающими выжженные глаза, с Золотой Звездой Героя на груди — сидел на скамейке возле метеорологической станции училища и курил папиросу за папиросой.