Демину было лет тридцать пять. Худощавость, мелкие отточенные черты лица создавали при первом взгляде впечатление моложавости, однако очень высокий, в едва заметных морщинках лоб, несколько сурово глядящие глаза и твердая, волевая складка губ вскоре рассеивали это впечатление.

Еще издали офицеры услышали песню:

Майор Демин улыбнулся:

— Ваши поют.

В спальне Пашков брился у огромного, выше человеческого роста, зеркала. Играл баян. Дежурный по роте переспрашивал в телефонную трубку:

— На разгрузку дров? Сколько человек?

Снопков вертелся у вешалки, озабоченно поправляя на ней шинели.

При виде офицеров, дежурный, быстро повесив трубку, скомандовал зычным голосом:

— Рота, смир-р-рно! — и, отбивая шаг, приблизился к Демину. — Товарищ майор, курсанты, прибывшие для прохождения службы в пехотном училище, размещены.

— Вольно.

Боканов вслед за Деминым прошел в ротную канцелярию.

— Я хотел бы попрощаться со своими воспитанниками, — сказал он командиру роты. — Если можно, распорядитесь, пожалуйста, чтобы они собрались.

— Конечно! — охотно согласился Демин и, вызвав дежурного, отдал распоряжение.

В спальне к Боканову бросился Снопков, из соседней комнаты прибежали Володя и Гербов.

— Семена назначили агитатором, — еще не отдышавшись, радостно сообщил Павлик, — а меня — спорторгом!

Пашкова в комнате уже не было, где-то прятался, стыдясь своего поступка.

— Один курсант, — торопился выложить все новости Снопков, — выпущен из училища сержантом. Из-за недисциплинированности! Сержантом!

О наряде, полученном вчера, Павлик решил сначала умолчать — зачем напоследок расстраивать воспитателя! — но потом все-таки не выдержал.

— Я уже отличился, — сокрушенно поморгал он светлыми ресницами, — заработал от старшины наряд вне очереди!

Боканов посмотрел, словно сочувствуя, и Снопков молодцевато тряхнул головой.

— Подтянемся, — бодро пообещал он, — на ошибках учатся!

Они вышли в сад. Боканов, конечно, сразу отметил отсутствие Геши, но решил, что, может быть, так и лучше.

Стояло чудесное осеннее утро, такое редкое в Ленинграде. Город будто нежился на ласковом пригреве, и его трудно было представить в дожде и мгле. В такие дни нестерпимо ярко плавится Адмиралтейский шпиль, раздвигаются площади, освобожденные от тумана, улицы по-особому нарядны и многолюдны, лица людей, озаренные солнцем, светлеют, и непрерывно щелкают аппаратами ватаги расторопных фотографов.

Училищный сад был задумчиво тихий. Замерли обласканные солнцем деревья, над ними в вышине редкие тучи разметали белесые гривы по голубому небу. Временами ветерок приносил запах невской осенней воды да слышался звон трамваев на Садовой.

Боканову надо было сегодня уезжать — дела в Суворовском не ждали. Еще вчера он успел поговорить с комбатом, с начальником политотдела, просил их писать о курсантах-суворовцах, обещал, что и они, воспитатели, тоже не будут упускать их из виду. Теперь хотелось проститься.

Они остановились возле густых кустов давно отцветшей сирени, сплошной стеной тянувшейся вдоль ограды.

— Ну, дорогие друзья, — невольно волнуясь, сказал Боканов, — желаю вам жить в дружбе, честно трудиться и не забывать наш… свой дом… — Он поцеловал каждого, еще раз сказал: — Не забывайте же! — и быстро пошел к выходу. У ворот оглянулся, поднял руку и шагнул в калитку.

И словно что-то оборвалось в сердце Володи. Он почувствовал себя так сиротливо, неуютно и одиноко, как в первые дни приезда в Суворовское.