Побледневший Туманов вышел из строя.

— За нарушение приказа, — твердо произнес Полуэктов, — вы исключаетесь из училища… Товарищ майор, — обратился он к начальнику строевого отдела, — документы заготовлены?

— Так точно, товарищ генерал.

— Вручите их Туманову.

Подошла грузовая машина с вещами Туманова, и старшина увез его на вокзал.

Это совершилось так мгновенно и неожиданно, что все словно оцепенели, и когда раздалась команда: «Разойдись!» — суворовцы еще некоторое время стояли молча. Зато в ротах, в учительской начались страстные споры.

Мрачный, подавленный капитан Беседа говорил Боканову:

— Как же так сразу человека? Это его может погубить!

— Не погубит, — возражал Боканов. — В нашей стране он не пропадет. Ведь не младенец, парню восемнадцать лет. А почему он должен быть обязательно офицером, если не подходит для этой службы?

— А может быть, из него со временем как раз и получится неплохой офицер? — не сдавался Алексей Николаевич.

— Вряд ли! Но если даже так и произойдет, тем лучше. Это вовсе не будет нашей педагогической ошибкой, наоборот, подтвердит, что Туманова спасли вовремя.

Среди суворовцев событие вызвало единодушную оценку:

— Сам виноват! Не может же начальник училища отступать от своего слова?

…Боканов обрадовался, услышав сейчас, что Алексей Николаевич внутренне принял суровую меру генерала, как необходимую.

— Правильно сделали, — повторил капитан Беседа, — нельзя никому позволять подтачивать армейскую дисциплину, а с Тумановым возня даже затянулась. Номер, который выкинул в Москве твой Геша, произошел именно потому, что мы здесь недостаточно требовали от него.

«Нет, неверно я сделал, что не наказал Геннадия на прощанье, — подумал Боканов. — Надо было отдельно представить его командиру роты и сказать: „Вот, товарищ майор, ваш новый подчиненный, успевший по пути к вам тягчайше нарушить „дисциплину“. Я тогда изменил своему принципу: „Чем больше любишь, тем меньше прощай“. Не потому ли, что люблю Геннадия меньше других? Но ведь это не так!“»

— Хорошо, что совесть заговорила у этого Геши, — проворчал капитан, — и лобызаться не пришел перед твоим отъездом…

— А почему с Тумановым так получилось? — резко повернувшись к Беседе, спросил Боканов. — Потому, что Русанов не взялся сразу, старался не выносить сора из избы, либеральничал, вот гнилая педагогическая тактика и проявилась…

— Ты на партсобрании крутовато все же ему об этом говорил.

— Неверно?

— Верно, но потактичнее бы надо.

— Такт не означает подсахаранья.

— М-м-да… — неопределенно произнес капитан Беседа. — Я не подсахариванье имею в виду, а тон! Сила критики не в ее внешней резкости…

ГЛАВА VIII

К ротной спальне вело сто одиннадцать ступенек. Это Ковалев установил в первый день прибытия в пехотное училище.

Но сейчас после нескольких часов ученья под дождем, в окопах, за городом, ему казалось, что ступенек, по крайней мере, триста. Шинель промокла так, что из нее можно было выжимать воду; от перебежек, окапываний, перетаскивания пулемета ныла поясница, ладони покрылись кровавыми мозолями. Прежние ученья и походы вспоминались, как детские забавы, но в то же время ощущение было такое, будто все, что он делал теперь, уже давно знакомо ему и он всегда был военным, потому что иным себя не представлял. «Если придется защищать Родину, — думал он, — в этом тоже будет много будничного труда, напряжения и не к чему сейчас унывать, ну, что же — трудно, но ничего страшного…»

Года три назад майор Боканов повел их в поле — к высокому холму, поросшему кустарником.