— Ребята, давайте назовем нашу ротную газету в память о суворовской «Победа», — предложил Володя друзьям.

— Дело, — одобрил Семен, — только надо согласовать с замполитом батальона.

Ковалев недавно был назначен редактором ротной газеты и готовил выпуск номера.

Как ни хотелось Владимиру еще полежать, отдохнуть, но надо было просмотреть собранные заметки. Он встал, надел мундир, затянул ремень и пошел в комнату политпросветработы. В ней никого сейчас не было. В сгущающихся сумерках едва различимы на стене стенды истории училища. Владимир включил свет — в комнате стало еще пустынней. Он устроился за столом, в дальнем углу, стал перебирать заметки.

Писали о предстоящих выборах в комсомольские органы, о нерадивости курсанта Садовского, вырывшего мелкий окоп, о результатах стрельб. Кто-то прислал стихотворение «Сон старшины»:

«Поместим с рисунком, — подумал Володя. — Да, вот еще что, введем раздел „По родной стране“. Вот, например: „Ростсельмаш восстановлен“…»

Легкой, пружинистой походкой спортсмена к Ковалеву подошел майор Демин.

— Сидите, сидите, — разрешил командир роты. Голос у него гортанный — такие голоса обычно бывают у людей, хорошо поющих.

— Я вам не помешаю?

Александр Иванович Демин закончил когда-то это же пехотное училище, в войну, командуя стрелковой ротой, защищал Ленинград, был несколько раз тяжело ранен. При первом знакомстве Демин казался человеком мягким — может быть, потому, что был очень корректен, — но услышишь, как властно командует он, увидишь, как настойчив в своих требованиях, и поймешь — это офицер волевой. Он не признавал шума, брани, угроз, считая, что лучше наказать провинившегося, чем, расшумевшись, только пригрозить карой, и большего добьешься спокойным тоном. Подчиненные очень скоро почувствовали в самом спокойствии Демина властность человека, для которого приказ — святая святых. За жестковатость курсанты даже прозвали его «Александром Грозным», но гордились своим командиром и не прочь были рассказать легенды о его непреклонности.

Майор сел рядом с Ковалевым и стал просматривать заметки.

— Ну как, трудненько? — шутливо спросил он, имея в виду сегодняшнее ученье.

— На том стоим, — в тон ему ответил Ковалев и улыбнулся.

Опытным глазом воспитателя Демин успел уже отметить в этом юноше и подтянутость, и бодрость, и смелый взгляд, и стремление оставаться в тени, не лезть на глаза начальству.

Демин высоко ценил в человеке уменье в делах службы отбрасывать личные симпатии или антипатии. С огорчением замечал он, что некоторые суворовцы и сюда принесли с собою какие-то фальшивые законы той ложной дружбы и круговой поруки, которые запрещают им возмутиться неверным поступком товарища только потому, что он «свой парень». Вместо того, чтобы резким осуждением вовремя прийти на помощь, такие блюстители «дружбы» оказывали своим дружкам медвежью услугу.

Демину очень понравилось, как вчера на батальонном комсомольском собрании Ковалев сказал:

— Друг спорит, а недруг поддакивает… Думаю, даже противник, выискивающий ошибки, ценнее друга, замазывающего их.

«Сделаю его командиром отделения», — решил сейчас майор.

— У вас в Ленинграде есть знакомые или родственники?

Ковалев метнул на командира быстрый взгляд, один из тех взглядов, которые как бы на мгновенье освещают человека, выхватывают его из темноты, оценивают: можно ли быть с ним откровенным, стоит ли он этого? И, видно решив, что стоит, сказал:

— Здесь мой очень большой друг… — Он запнулся, но подняв глаза и, глядя прямо в лицо офицеру, закончил: — Девушка… учится в пединституте…

— Вот как? Это хорошо, — мягко сказал Демин и, посмотрев на ручные часы, поднялся.