— Очень вам благодарен за поддержку, — от всего сердца сказал Ньюмен. — Добрые слова никому не лишние. Я не отступлюсь, и если мадам де Сентре выйдет за меня, вы переедете к нам и будете жить при ней.

Старуха как-то странно посмотрела на него своими добрыми потухшими глазами.

— Вы, верно, считаете меня бесчувственной, сэр, но я скажу, что буду рада-радешенька расстаться с этим домом, хоть и прожила здесь сорок лет.

— Самое время сменить обстановку, — одобрил ее Ньюмен. — За сорок лет любой дом надоест.

— Вы очень добры, сэр, — и верная старая камеристка снова присела и собралась уйти, но замешкалась, и на ее лице появилась робкая просительная улыбка. «И она туда же», — подумал разочарованный Ньюмен и с некоторой досадой полез в карман жилета. Его советчица заметила это движение и сказала:

— Я, слава Богу, не француженка, те, хоть старые, хоть молодые, заявили бы вам с бесстыжей улыбкой, что, мол, так и так, месье, мои сведения стоят столько-то… Но разрешите, сэр, сказать вам с английской прямотой, что мои слова и впрямь имеют цену.

— Сколько же я вам должен? — спросил Ньюмен.

— А вот сколько — дайте слово, что никогда не обмолвитесь при графине об этом нашем разговоре.

— Только и всего? Вот вам мое слово! — сказал Ньюмен.

— Только и всего, сэр. Благодарю вас, сэр. До свидания, сэр, — и старушка еще раз присела, причем в этой позе ее обтянутая юбкой фигура напомнила Ньюмену складной телескоп. Она тут же удалилась, и в тот же момент в противоположных дверях появилась мадам де Сентре. Она успела заметить, как шевельнулась портьера, и спросила Ньюмена, с кем он беседовал.

— Со старушкой-англичанкой, — ответил наш герой. — Вся в черном — и платье, и чепец, то и дело приседает и говорит как по писаному.

— Старушка? Говорит как по писаному и приседает? Ну да это миссис Хлебс. Я заметила, что вы ее покорили.

— Ей бы надо зваться миссис Кекс. Уж очень она славная, мягкая и приятная старушка.

Мадам де Сентре посмотрела на него.

— Интересно, что она вам наговорила? Она, конечно, преданное создание, но мы находим ее несколько унылой, она нагоняет на всех тоску.

— А вот мне, — сказал Ньюмен, — она понравилась, наверное, потому, что прожила с вами целую жизнь. С самого вашего рождения, как она мне доложила.

— Да, — просто подтвердила мадам де Сентре, — она верный человек, на нее я могу положиться.

Ньюмен никогда не заговаривал с графиней о ее матери и брате Урбане и ничем не выдавал своего отношения к ним. А она, будто читая его мысли, старательно избегала даже возможности дать ему повод обсуждать ее родных. Она ни разу ни словом не обмолвилась о том, как вершит домашние дела ее мать, ни разу не сослалась на мнение маркиза. О Валентине же, наоборот, говорила с Ньюменом часто и не скрывала, что очень любит младшего брата. Слушая ее, Ньюмен иногда испытывал беззлобную ревность — уж очень ему хотелось переадресовать часть ее нежных излияний на свой счет.