Не поленилась - пересыпала крупы по мешочкам. И развесила на веревку, протянутую поперек кухни, - ее Сигизмунд натянул в годы вечно мокрого младенчества Ярополка.

    Мешочки тихо покачивались в восходящих воздушных потоках, отбрасывая таинственные тени.

    -  А это зачем? - спросил Сигизмунд, показывая на мешочки.

    Лантхильда в ответ так похоже изобразила мелкого грызуна, что Сигизмунд зашелся хохотом. Больше всего девка была похожа на мышь-альбиноса, только очень крупную. И нордическую.

    -  В миина хуз, - сказал Сигизмунд важно, - нэй…

    И сам изобразил грызуна.

    -  Не то, что в твоей землянке, - добавил он бесполезно.

    Девка явно не поверила. Переспросила:

    -  Нэй?

    И снова покусала широкими верхними зубами нижнюю губу, морща при этом длинный нос.

    -  Нэй, - подтвердил Сигизмунд. - Ей-богу, нэй. Нии, - добавил он для убедительности.

    Девка сказала что-то. По ее тону можно было заключить: нэй так нэй, а мешочки пусть висят.

    Сигизмунд решил пока не спорить. Лантхильда была упряма. Это он уже оценил, глядя на произведенные ею работы. Бидоны, вызывавшие у него почти мистический ужас, жалкие и прирученные, теснились у мусорного ведра. Рядом, выстроенные в каре, как декабристы на Сенатской площади, стояли литровые банки с окаменевшим вареньем.

    -  Выбросить? - спросил Сигизмунд. Шагнул, намереваясь сгрузить все это в ведро и вынести на помойку.

    Лантхильда знала о назначении мусорного ведра. Вернее, знала о том, что вещь, попав в ведро, наутро исчезает из дома навсегда.

    Заквохтала, схватила его за руку, принялась убеждать в чем-то. Видимо, в том, что это очень хорошие вещи.

    И тут кобель перестал прыгать, вилять и обращать на себя внимание. Он встал посреди кухни, расставив лапы, поднял на Сигизмунда виноватые глаза и надолго пустил струю. Лужа расползалась все шире. Кобель становился все печальнее. Сигизмунд молчал. Знал за собой вину, но знал и вину кобеля. Так глядели они с кобелем друг на друга и скорбели. Ибо каждый поступил в меру своих сил и разумения.

    Девка осуждающе поджала губы. Сказала что-то.

    -  Хундс, - пояснил Сигизмунд. - Чего с него возьмешь?

    Кобель, наконец, отмучился. Попятился от гигантской лужи. Поглядел снизу вверх на Сигизмунда карим оком старого всепонимающего проворовавшегося бухгалтера-еврея. Вся скорбь мира глядела из этого ока. Пошевелил опущенным хвостом. И тихо-тихо убрался…

    Ну ладно. По крайней мере, теперь можно не гулять. Сигизмунд пошел в коридор, снял куртку. Показал Лантхильде, где ведро и тряпка - пол подтереть. Та зашипела, но пол вытерла.

    За мытьем рук Сигизмунд любовался на себя в зеркало. Очень был доволен. Вот и блаженную к делу приставил.

    Обычно кобель выдерживал карантинный срок минут в десять, прежде чем появиться пред хозяйские очи после провинности. Но тут он робко замаячил почти сразу после того, как Лантхильда закончила приборку. Очень уж вкусно пахло.

    Однако у Лантхильды он, похоже, надолго запал в немилость. Замахнулась, прикрикнула грозно:

    -  Хири ут!

    Кобель понял. Повесив голову, смылся под сигизмундову табуретку и там затих.