Постепенно старинные игрушки разбивались, замещаясь более новыми. Теперь в этой коробке хранилась, можно сказать, история страны за последнее столетие. Кроме антиквариата, были здесь шары и звезды могучего стекла сталинской закалки. Игрушки тридцатых годов, сделанные из бересты и папье-маше: олешки, медвешки и прочие головешки, а также пионерка Катя в пилотке со звездой и с мячом под мышкой. Сберегались усыпанные блестками гэдээровские шарики семидесятых годов. Хранилось и несколько жидких ублюдков, произведенных в нищие перестроечные годы. Сигизмунд с умилением вновь увидел пластмассовые снежинки - спутники его детских лет.

    Водружая на макушку красную звезду, Сигизмунд усмехался: хитрый тоталитаризм заменил Вифлеемскую звезду Кремлевской. Звезда была послевоенных годов, толстая, очень советская. Она идеально гармонировала с Гимном Советского Союза. И, главное, была небьющаяся. То есть, при желании ее, конечно, можно было разбить…

    Была роскошная пика - сперва из старого набора, «родная», потом гэдээровская, с колокольчиками, но обе бесславно разбились. Чего не скажешь о звезде. Ура, товарищи.

    Сигизмунд украшал елку и думал о том, какое это печальное занятие. По-настоящему он в последний раз радовался Новому Году в одиннадцать лет. И больше эта светлая радость его не посещала. По инерции еще несколько лет ждал Нового Года. Из-за подарков, наверное. А потом и вовсе перестал ставить елку. Одно время надеялся, что Ярополк поможет вновь вернуться в эту праздничную безмятежность. Но Ярополк был слишком мал, когда они с Натальей разошлись.

    Так что после развода Сигизмунд впервые наряжал елку. Брал в руки шарик за шариком, и его захлестывало воспоминаниями. Вспомнилось вдруг, что у матери было красное кремпленовое платье с длинной молнией на спине - она всегда выгоняла Сигизмунда из комнаты и просила отца помочь застегнуть эту молнию. И другие воспоминания, такие же мелкие и болезненные.

    Открылась дверь. Сигизмунд замер со стеклянными бусами в руках. Поскрипев паркетом, Лантхильда сказала басом:

    -  Сигисмундс…

    Долго молчала, бедная, охрипла, должно быть.

    -  Йаа-а, - с удовольствием отозвался Сигизмунд. - Привет, заключенная.

    Она не ответила. Сигизмунд обернулся. Лантхильда смотрела на елку, широко раскрыв глаза. Будто не верила увиденному.

    -  Что, нравится?

    -  Терва, - начала она объяснять.

    -  Это, Лантхильд, елка. Йоолкис, - перевел Сигизмунд для лучшего понимания.

    -  Елочка-елочка, зеленая иголочка. О танненбаум, о танненбаум…

    -  Нии, терва, - упрямо повторила Лантхильда.

    -  Ты меня слушай! - рассердился Сигизмунд. - Праздник такой есть. Ноовый Гоодс.

    -  Годс, - обрадовалась Лантхильда. Закивала. - Терва йолис годс ист.

    -  Вот и я о том, - легко согласился Сигизмунд.

    Она еще немного понаблюдала, как Сигизмунд наряжает елку, а потом сбегала в свою комнату и вернулась с гирляндой, которую он ей подарил. Протянула. Сигизмунд опутал елку гирляндой, воткнул в розетку. Гирлянда заморгала, игрушки заблестели, пионерка Катя разрумянилась.

    -  Так. Работает.

    Выключил.

    Лантхильда держалась как ни в чем не бывало. Будто и не просидела несколько дней взаперти по собственной дурости. Для чего только ого смотрит? Там ясно сказано: «LIBRESSE» куда надо - и плясать, плясать!.