И горела, горела на незримом огне…

    Представил себе Аську - какой она будет на следующей неделе, когда отгорит. Опаленная будет.

    Опаленная Аська бывала еще покруче, чем горящая.

    Но вот странное дело - и Аськи Сигизмунду сейчас не хотелось.

    Невольно начал свою юродивую с другими бабами сравнивать.

    Аська - да, Аська странная. Но аськина странность понятная. Ничего в ней из ряда вон такого нет. Девкина же странность… странная. Иначе и не скажешь.

    Светочка - та просто пресная. Хотя хорошенькая. И на мордашку, и так. А вот девка не пресная. Хотя рожа у нее тупая и ресницы белесые. Ужас.

    Наталья? Ой нет, не надо.

    Чем девка в первую очередь прославилась? Тем, что пробудила в нем, Сигизмунде, какие-то совершенно забытые чувства. То, с чем расстался лет двадцать назад. Журнал порнушный показать ей постеснялся - с ума сойти. За сиськи случайно хватанул - и поплыл.

    Сейчас вон Светочку ухватил - и ничего. И с Аськой не смущался, когда втроем с ней и еще какой-то безымянной подружкой кувыркались.

    Он снова наклонился над Светкой. Легонько куснул ее за ухо.

    -  Ну, я пошел, - сказал он. - Закроешь.

    -  Ага, - сказала Светка, не поворачиваясь. - Пока.

    -  Если что, звони. Я буду дома.

    Он вышел из офиса. Было три часа дня.

    * * *

    Неистовое торжище на Сенной было в самом разгаре.

    Неожиданно по одному углу площади, где кучковались бабки, прокатилась волна беспокойства. То одна, то другая взвизгивала, вскрикивала, принималась браниться. Влекомый праздным любопытством, Сигизмунд сунулся посмотреть - в чем дело. Ему охотно показали.

    Собственно, эта демонстрация и вызывала крики-визги.

    Демонстрацию производила кошка. Кошка серая помойно-бачечная. Она бродила по торжищу с торжественным видом и, переходя от человека к человеку, предъявляла убиенную крысу. Чешуйчатый хвост трупа свисал до асфальта. Кошка страшно гордилась своей победой и требовала, чтобы ее хвалили.

    Сигизмунд как профессионал оценил вклад кошки в общее дело борьбы с паразитами. Коллега, блин.

    Внезапно он остановился. Резко, будто его окликнули. Развернулся, разом забыв о кошке, о Светочке - вообще обо всем.

    Он вдруг понял, что ему смертельно хочется домой.

    * * *

    Дома Сигизмунда ждал кобель. Прыгал, норовил лизнуть в лицо, раздеваться мешал. Когда Сигизмунд повесил куртку на крючок, начал челночные рейсы от Сигизмунда к девке и обратно. Радостью делился.

    Сигизмунд не спеша разулся, потрепал кобеля за уши и заглянул в «девкину» комнату.

    А там было нехорошо. И радость, и нетерпение - странное, если задуматься - разом сменились тревогой. И тревога эта оказалась сильнее, чем Сигизмунд ожидал.

    Когда Сигизмунд вошел, девка повернулась к нему. Она лежала на тахте, накрывшись одеялом. Более мутноглазая, чем обычно. И лицо красное.

    Этого еще не хватало. Болеть собралась, что ли? Сам Сигизмунд с чувством, с толком болел в последний раз восьмиклассником. Потом не до того стало. То учеба, то работа. На работе, пока профсоюзный стаж не выбран, вообще болеть смысла не было - платили гроши. Потом стаж набрал, но привычка не болеть осталась. Да и отшибала советская бесплатная медицина всякую охоту хворостям предаваться.

    Градусника - и то в доме не водилось.