Да, много дивного таила в себе запертая комната.

    Пока Сигизмунд размышлял об этом и глядел на Лантхильду, вид у той становился все более и более несчастным.

    Сигизмунду стало ее жаль. Забылись как-то сразу и хмырь с заводика, и старые суки в ПИБе, и молодые суки там же, и наглый «форд» у гаража.

    Он протянул к ней руку. Она вжала голову в плечи. Сигизмунд погладил ее по волосам. Сказал:

    -  Ну что ты…

    Лантхильда обрадовалась. Хлюпнула.

    Сигизмунд взял ее за руку.

    -  Пойдем, посмотрим.

    Ему вдруг стало любопытно - что именно девке глянулось. Да и закрыта была комната больше от кобеля - тот норовил растрепать вышитые подушки.

    Лантхильда, приседая, вошла. На редкость все-таки нелепа.

    Как и ожидал Сигизмунд, первым делом показала на люстру.

    -  Лукарна.

    -  Лукарна, - согласился Сигизмунд.

    Затем Лантхильда показала на портрет деда. Спросила:

    -  Аттила?

    Так. Версия с золотом Нибелунгов отпадает. Знал доподлинно Сигизмунд, что дед его, Стрыйковский Сигизмунд Казимирович, в нибелунговской авантюре замешан не был.

    А Лантхильда то на деда, то на Сигизмунда посмотрит. Подошла поближе к портрету, прищурилась. Потом сказала уверенно:

    -  Аттила. - И пояснила еще раз: - Атта.

    Вона оно что. Аттила - это значит «атта». А «атта» значит… что? Ладно, разберемся.

    Девкино восхищение вызвали также подушки. Чудо с болгарским крестом. Сигизмунд вдруг вспомнил, что и его в детстве завораживало это внезапное превращение бессмысленных нитяных крестиков в картинку. Стоит только отойти подальше…

    Ну что, девка, держись. Сейчас тебе будет, над чем подумать.

    Сигизмунд открыл пыльную крышку пианино «Красный Октябрь» и сыграл первые такты собачьего вальса.

    Юродивая впала в необузданный восторг. Потянулась к клавишам. Нажала. Пианино басовито загудело. Сигизмунд взял Лантхильду за руки и ее пальцами простучал собачий вальс.

    Неожиданно она пропела эту мелодию. Хрипло, гундосо, но правильно, без ошибки. Вот ведь какой талантище в таежном тупике без толку губился!

    Лантхильда потянула Сигизмунда к клавишам. Мол, еще, еще давай! Сигизмунд «еще» не умел. Мелькнула дикая мысль Аську позвать - та здорово наяривает, если только еще не перезабыла. Или Мурра.

    Сигизмунд встал. Знаками показал Лантхильде, что лично ей в эту комнату ходить дозволяется. А вот кобелю (тут он выставил любопытную скотину вон) - кобелю здесь разгуливать запрещено.

    Она закивала. Он оставил ее в комнате наедине с сокровищами и отправился на кухню - стряпать.

    * * *

    Уже после обеда Сигизмунд вспомнил о том, что оставлял таежной квартирантке альбомы с репродукциями картин Дали, Матисса, Модильяни, а также собраний знаменитого нью-йоркского музея «Метрополитен» и куда менее известного руанского Музея Изящных Искусств. Откуда взялся Руанский Музей, Сигизмунд не помнил. Кажется, кто-то подарил на день рождения. Французского языка Сигизмунд не знал вовсе, Руан был ему по барабану. Наталье - тоже. Поэтому альбом и сохранился на полке.

    Восхитившись насеровской люстрой и совдеповским рококо, Лантхильда явила откровенно мещанские вкусы. Поэтому Сигизмунд мало рассчитывал на то, что Модильяни и Матисс будут иметь у нее успех.