«Хак-хак, хак-хак», — дыхание глубокое, ритмичное. Грудь дышит с легким надрывом, но справляется; ноги приустали, а идут. Где ноги при подъеме ватными становятся, там он палками бамбуковыми отталкивается, лесенкой на пригорок вскарабкивается.

В лесу тихо. Какие-то пичуги красногрудые на деревьях перекликаются, хвоей приятно пахнет, свежестью. Кто-то из поэтов написал, что снег пахнет антоновкой. А и правда, нагнешься, не останавливая бег, ухватишь горстку снега, к губам сухим прижмешь — запах яблочный.

Заяц лыжню перебежал. Увидел лыжника, уши к спине прижал, глазами зыркнул и, перемахнув лыжню в прыжке, рванул по глубокому снегу в темноту леса.

Он дошел по лыжне до РЛС, принял смену у сержанта Свердлова, а молодые салабоны и сами уже службу знают, можно старому дембельному сержанту чайку попить.

Чай, почти чифирь, приятно ожег сухое горло. Лепота.

Телефон заверещал, как обрезанный. Переполох на станции.

Да не телефон это, будильник.

Жена и дети еще спят. Он раньше всех просыпается. Сделал растяжку на ковре в спальне. Тихонько. Жена и не пошевелилась. Сладко спит, носиком только курносым чуть дернула, словно комар на него сел.

Душ принял контрастный, растерся.

Тем временем чайник согрелся. Залил две чашки «Геркулеса» крутым кипятком, пару минут подержал на конфорке помешивая. Вот и каша готова.

Пока чай пил, все думал, пробовал читать вчерашнюю газету. Вечером заснул как убитый, только домой приехал; не до газет было. А сквозь строчки все рожа Авдеева просвечивала. Что делать?

Тупиковая ситуация складывалась в расследовании двойного убийства.

Есть два тела убитых, есть предполагаемый убийца. Но толку от этого никакого. Убитые вообще показаний не дают. Авдеев дает охотно. Но не то, что надо.

А что надо?

Что-то в его показаниях, неуверенных и противоречивых, про таинственных трех бабенок рациональное есть. Есть какая-то странность, которую трудно выдумать. Она совершенно нереальная, эта подробность. Но и не выдуманная. Может, что-то не договаривает?

Авдеев отрицает причастность к убийствам и не может объяснить, каким образом к нему попали изъятые у него предметы.

Более того, во время допроса он даже пытался намекнуть, что эти предметы могли оказаться у него вследствие «ментовской провокации».

Конечно, парни из УВД крупно подставились с протоколом. Но в провокации их Мищенко не подозревал.

— А что, если тут не милицейская провокация, а...

— А чья? — вытаращился Деркач.

— Криминальная?

— Не понял, Александр Петрович. Что-то вы мудрите.

— Это, похоже, не я мудрю. Это, возможно, намудрил какой- то опытный уголовник.

— Не врублюсь, виноват.

— Да ни в чем вы не виноваты. Просто у меня опыт больше. Помню случай, когда я еще на следствии работал... Было совершено убийство женщины из ревности. Убил, как оказалось, муж, а улики подсунул предполагаемому любовнику. Вроде как двух зайцев сразу убивал: и жену неверную наказал, и коварного друга, ее соблазнившего, на большой срок определял. Чувствую, уж очень складно выходит: вот пьяный человек, вот данные мед- экспертизы — у него был половой акт с убитой за час до смерти. Вот вещдоки: ее часы, кольца, сережки убитой у подозреваемого в кармане.

— И как же вы доказали вину мужа? Он сознался?

— Поначалу ни в какую. Но припер я его.

— Как же? Интересно. Расскажите, товарищ советник юстиции.

— Вспомнил я лекции кандидата юридических наук по фамилии Бобренев. Он работал в военной прокуратуре и лекции читал в Институте повышения квалификации при Генпрокуратуре. Он разбирал наиболее типичные варианты создания у допрашиваемого преувеличенного представления об осведомленности следователя.