«Потому что притворился спящим? Но ведь я сто раз видел Леа в пеньюаре. Да, только раньше я никогда не притворялся».

Яркий солнечный свет вернул комнате её розовый оттенок, Шаплен на стене радовал глаз нежными оттенками золотистого и серебристого цвета. Ангел склонил голову и закрыл глаза, чтобы воскресить в своей памяти комнату такой, какой она была накануне, таинственной и окрашенной, как мякоть арбуза, волшебный купол лампы, и главное – вспомнить то упоение, с которым он предавался восторгам…

– Ты встал? Сейчас будет шоколад.

Он с благодарностью отметил, что за несколько минут Леа успела причесаться, незаметно подкраситься, надушиться знакомыми духами. Звук её красивого сердечного голоса распространился по комнате одновременно с ароматом поджаренных гренок и шоколада. Ангел сел возле двух дымящихся чашек и принял из рук Леа гренок, щедро намазанный маслом. Он никак не мог придумать, что бы такое сказать, но Леа об этом не подозревала, ибо привыкла видеть его за едой молчаливым и сосредоточенным. Она поела с аппетитом, однако с некоторой поспешностью и озабоченностью, как женщина, которая завтракает с уже упакованными чемоданами, перед отъездом на вокзал.

– Хочешь ещё гренок, Ангел?

– Нет, спасибо, Нунун.

– Ты наелся?

– Да.

Смеясь, она погрозила ему пальцем:

– Придётся тебе принять сегодня две таблетки ревеня, ничего не поделаешь.

Шокированный, он сморщил нос:

– Послушай, Нунун, может, ты успокоишься и не будешь заниматься моим…

– Ладно, ладно! Меня это тоже касается. Высунь-ка язык! Не хочешь? Тогда вытри усы, они испачкались в шоколаде, и давай поговорим серьёзно! Все скучные вопросы надо решать не откладывая.

Перегнувшись через стол, она взяла руку Ангела и сжала её в своих.

– Ты вернулся. Это судьба. Ты доверяешь мне? Отныне я беру тебя под свою опеку.

Она невольно остановилась и закрыла глаза, словно сгибаясь под тяжестью своей победы. Ангел увидел, как внезапно кровь бросилась в лицо его любовницы.

– Ах, когда я думаю обо всём том, что я недодала тебе, – вновь заговорила Леа, – обо всём том, что я тебе недосказала… Когда я думаю, что приняла тебя за одного из многих, быть может чуть более дорогого мне, чем другие… Как же я была глупа, что не поняла сразу, что ты моя любовь, которая бывает только раз в жизни…

Она широко распахнула глаза головокружительной, под тенями век, голубизны.

«О! – взмолился Ангел про себя. – Только бы она ни о чём меня не спрашивала, только бы не требовала немедленного ответа – я не способен произнести ни единого слова…»

Она встряхнула его за руку:

– Ну давай же будем серьёзны! Итак, мы уезжаем. Считай, что мы уже уехали. Что ты должен сделать для них? Утряси денежный вопрос с Шарлоттой, это самое разумное, и не скупись, прошу тебя. Как ты предупредишь их? Думаю, письмом. По крайней мере, это сильно облегчает дело, можно написать всего несколько фраз. Этим мы займёмся вместе. Да, ещё проблема с твоими вещами – здесь их почти не осталось. Понимаю, такие мелочи ужасно раздражают, с ними труднее справиться, чем с серьёзными проблемами, постарайся поменьше о них думать. Ну зачем ты всё время обрываешь заусенцы на большом пальце ноги? Смотри, как бы ноготь не врос в кожу!

Его нога невольно опустилась на пол. Собственное молчание давило на него, и он с большим трудом пытался сосредоточиться, чтобы слушать Леа. Он внимательно вглядывался в оживлённое, весёлое, властное лицо своей подруги, и в голове его крутился один и тот же вопрос: «И почему это у неё такой довольный вид?»

Его странное состояние было столь очевидным, что Леа, которая тем временем рассуждала, не купить ли яхту у старого Бертельми, остановилась на полуслове.