Она смутно угадывала, что он хитрит, прячется за этими дифирамбами, и села, закрыв лицо руками.

– Как ты жесток, как ты жесток… – запинаясь пробормотала она. – Зачем ты вернулся?.. Я была так спокойна, я так привыкла…

Она поняла, что говорит неправду, и остановилась.

– А я – нет! – отвечал Ангел. – Я вернулся потому, что… потому, что…

Он развёл руками, потом уронил их, потом снова поднял вверх:

– Потому что я больше не мог обходиться без тебя, и нечего тут искать другое объяснение.

На мгновение они замолчали.

Она смотрела, поникнув, на этого нетерпеливого молодого человека, белого, точно чайка, чьи лёгкие ноги и раскрытые руки, казалось, были готовы к полёту…

Тёмные глаза Ангела блуждали над нею.

– Да, ты можешь гордиться, – сказал он внезапно, – ты можешь гордиться тем, что целых три месяца по твоей милости я жил ужасной… ужасной жизнью…

– При чём здесь я?

– При том, очень даже при том! Открывающаяся дверь – Нунун, телефонный звонок – Нунун, письмо в почтовом ящике – возможно, от Нунун… И даже в вине, которое я пил, я искал тебя и никак не мог найти «Поммери», которое пил у тебя… А ночью… О Боже!..

Он быстро и бесшумно ходил взад и вперёд по ковру.

– Да, теперь я знаю, что это такое – страдать из-за женщины, теперь я имею право говорить об этом. И все другие, которые придут после тебя, представляются мне просто… пылинками! Ах, как же ты сильно отравила меня!..

Медленно выпрямившись, она теперь следила за передвижениями Ангела. Скулы у неё были сухие и блестящие, лихорадочно-красного цвета, и от этого голубой цвет глаз казался совершенно невыносимым. Он ходил, опустив голову, и продолжал говорить:

– Ты и представить себе не можешь, что такое было Нёйи без тебя первое время после моего возвращения! И вообще, всё без тебя… Мне казалось, я схожу с ума. Как-то вечером малышка плохо себя чувствовала, я уже не помню, что с ней было, что-то у неё болело… Мне было жаль её, но я поскорей ушёл из комнаты, потому что ничто на свете не могло бы мне помешать сказать ей тогда: «Подожди, не плачь, я позову Нунун, она тебя вылечит…» Кстати, ты ведь пришла бы, да, Нунун? А какой ужасной жизнью я жил потом, в гостинице «Моррис»! Я нанял Десмона, хорошо ему платил, и вот с ним-то я и говорил иногда по ночам. Я рассказывал ему, как будто он не знал тебя: «Старик, другого такого тела не существует… Ты вон гордишься своим сапфиром – спрячь его, старик, потому что у неё глаза такой голубизны, что они не сереют даже на свету!» И ещё я ему рассказывал, какой ты могла быть вредной и никому не позволяла одержать над собой верх, даже мне… И ещё я говорил ему: «Когда на этой женщине шляпка, которая ей идёт, – та, Нунун, с полями, тёмно-синяя, прошлогодняя, – да ещё при её умении одеваться, ни одна женщина рядом с ней не устоит!» А твоя манера говорить, твоя улыбка, твоя удивительная походка… Я говорил Десмону: «Ах, старик, такие женщины, как Леа, – это тебе не фунт изюма…»

Он прищёлкнул пальцами и остановился, задохнувшись от недостатка слов.

«Я никогда ничего подобного не говорил Десмону, – подумал он.