— Ничего больше не скажу, потому что повсюду враги, которые хватают мои идеи и перевирают их. В науке нельзя спешить. Те, кто пытаются, сгорают очень быстро, попомни мои слова. Тсс! Что ты слышишь?

Это был звук, издаваемый колесами повозки; каким-то образом приглушенный, он доносился откуда-то сзади.

Паскуале затащил Коперника в глубокую арку ворот. Железные ворота были заперты в этот час, во дворе за воротами царила тьма. Коперник предпринял слабую попытку освободиться, но Паскуале держал его крепко и зажал ему рот ладонью, когда он принялся что-то возмущенно восклицать. Приглушенный скрип повозки становился все ближе и ближе. Паскуале поймал себя на том, что затаил дыхание. Он знал, что это за повозка, еще до того, как она проехала: это была повозка сборщиков трупов, которые разъезжали по городу с бумагой, разрешающей забирать любые трупы, которые они считают пригодными для нужд прозекторов и экспериментаторов Нового Университета. Поговаривали, что нужда в трупах в эти просвещенные времена вынуждает сборщиков похищать их с похорон или даже убивать подгулявших горожан, одиноко бредущих поздней ночью.

Это была низкая длинная черная повозка, ее тащила всего одна лошадь. Возница и его помощник сидели на скамье, оба одетые в черные плащи с высокими воротниками, их лица закрывали черные кожаные маски. У лошади, которая везла их, на копытах были кожаные башмаки, а колеса повозки обернуты тряпками. Веяло весьма ощутимым запахом, мощным ароматом фиалок, заглушающим вонь гниющей плоти.

Потом они проехали. Коперник снова попытался освободиться, колотя по железным воротам, которые в ответ загрохотали. Паскуале мог бы ударить его, но это означало бы гибель всякой надежды проникнуть в Большую Башню. Когда Паскуале отпустил его, механик негодующе сказал:

— Я знаю этих людей.

Паскуале засмеялся:

— Наверное, знаете.

— Я изучал анатомию вместе с прочими науками, когда был студентом. Они занимаются благородным делом и сейчас совершают полагающийся обход. Без них мы бы совершенно не продвинулись в излечении болезней. Нет причин бояться, юноша. И где это проклятое место, которое, как вы сказали, знаете? Я поверю вам, только когда увижу женщину.

— Я тоже изучал анатомию, но не хотел бы встречаться с этими господами в данных обстоятельствах. Помогите мне, доктор. Я вынужден просить об этом.

— Нечего меня пугать. Я не боюсь угроз, — заявил Коперник с пьяным упрямством.

Когда они добрались до фонаря на углу улицы, Паскуале понял, где они находятся, и вспомнил, куда они направлялись. Он обещал показать Копернику модель, Маддалену, чтобы доказать: он тот, за кого себя выдает. Вино, вечный поиск истины в вине, чтобы тебя не поглотила горькая правда.

Потом они с Коперником барабанили в дверь дома мамаши Лючии. Где-то залаяла собака, затем дверь отворилась, и они ввалились внутрь, едва не упав на мягкие жирные руки хозяйки, самой мамаши Лючии. Ее лицо было раскрашено румянами и свинцовыми белилами, но в теплом свете свечей она казалась если не девочкой, то куклой, а не престарелой женщиной, которой, собственно, была. Паскуале каким-то образом оказался сидящим со стаканом вина в руках, моргающим от яркого света в гостиной. Трио девиц, с обнаженными плечами, в бархатных платьях, их груди выпирали, словно мягкие округлые раковины, хихикали между собой в противоположной части комнаты, которая, казалось, медленно проваливалась под землю.

— Мой друг где…

— С Маддаленой, разумеется, — ответила мамаша Лючия. — Ах, Паскуале, Паскуалино, как ты набрался.

Паскуале тупо произнес:

— Ты в своем роде хорошая женщина, мамаша Лючия. Я когда-нибудь говорил тебе об этом?

— Дело есть дело, дорогуша. Ты подумай о том, чтобы написать мне еще одну хорошенькую картинку, и не будем больше об этом.