— Дело есть дело, дорогуша. Ты подумай о том, чтобы написать мне еще одну хорошенькую картинку, и не будем больше об этом. С ними дела идут хорошо, с этими картинками. Вот как сейчас.

— Я сейчас не могу заплатить. Совсем пустой. — На самом деле был еще флорин, но его он обещал доктору Копернику.

— Твой друг платит. Не волнуйся. Где ты был, Паскуале? У тебя одежда в грязи.

Паскуале, расчувствовавшийся от усталости и вина, заговорил:

— У меня ужасные неприятности, мамаша Лючия. Ты, как добрая христианка, помоги мне. Я уж отсюда никуда не пойду.

— Ты мне льстишь, — сказала мамаша Лючия с видом человека, который слышал раньше подобные речи.

— Нет, нет. Я правда так считаю! Настал переломный момент в истории, ужасные и великие времена. И если тебе суждено помогать мне, помоги теперь…

— Так помни о моем милосердии, дорогуша, и в следующий раз захвати с собой карандаш. — Девицы в углу захихикали, и хозяйка наградила их суровым взглядом, а затем вновь обратилась к Паскуале: — Кстати, не пей больше вина. Не выношу, когда мужчины плачут.

— Если бы я мог начать рисовать прямо сейчас… Ты ангел, Лючия. Мой друг, он кончил?

— Старичкам всегда требуется много времени, — фыркнула одна девица.

— Странный он малый, — заметила хозяйка, царственным жестом принимая чашку из рук своей подопечной. — Спросил меня, не делала ли я операцию моим девочкам, ну, знаешь, когда вынимается кусочек черепа, чтобы человек становился послушным. Маленькая дырочка, а в нее вставляется проволока, чтобы прогнать дьявола. Я сказала, у меня честное заведение, а он сказал, иными словами, у меня все неуправляемо. Отчего же, я управляю, ты ведь знаешь, Паскуалино. Я знакома с таким сортом людей, они бы из всех нас сделали машины, годные только для чего-то одного, чего хочется им.

Паскуале, наверное, задремал, потому что он проснулся от отголоска крика, прозвучавшего где-то в доме. Он подскочил, протолкнулся между шлюх, которые твердили, чтобы он сидел, оставался на месте, и осознал, что мчится по освещенному свечами коридору. В ушах стоял рев. Он натыкался на стены. Распахнулась дверь, и юноша ввалился в комнату.

Маддалена стояла на коленях на разгромленной постели, вцепившись в натянутую до подбородка простыню. Распущенные волосы падали ей на спину.

— Он удрал прямо в окно! — взвизгнула она, и слуга-марокканец, примчавшийся вслед за Паскуале, угрюмо кивнул и выскочил за дверь.

— Ты лучше иди, — сказала в дверях мамаша Лючия, задыхаясь от бега. — Мы с ним разберемся.

Паскуале распахнул ставни на окне, но внизу виднелся только пустой переулок. Он высунулся в холодный темный воздух, голова шла кругом от выпитого вина и чрезмерного возбуждения.

— Не бейте его! — крикнул он. — Он мне еще понадобится.

Хозяйка борделя произнесла в праведном негодовании:

— Ему оказывают услугу, он берет и сбегает, тоже мне приличный господин! — Жирная плоть на ее обнаженных плечах заколыхалась. — Больше я не потерплю его в своем заведении. Хорошие же у тебя друзья, Паскуале. Придется расплачиваться за него.

— Две картины. Три. Любого размера. Куда он побежал?

— Я слышала, как за окном проехали сборщики трупов, — сказала Маддалена. — Может, он их испугался?

Паскуале схватил кувшин и вылил его содержимое себе на голову. Задыхаясь и моргая, мокрый и слегка протрезвевший, он сказал:

— Кажется, мне придется выбираться черным ходом.

Во входную дверь заколотили.

Маддалена взвизгнула от испуга, и простыня упала, выставив напоказ ее груди.