— Если тебе нужно о чем-то рассказать мне, я готов тебя выслушать. Я готов слушать тебя всю жизнь, если ты захочешь. Но это слишком нескромное желание!

Взяв на ощупь его ладони, она прижала их к своему лицу. Дыхание ее было прерывистым.

— Я прихожу сюда… плакать. А ведь тебе самому нужны радость и беспечность! Я прихожу и наваливаю на тебя свои проблемы! Мне должно быть стыдно, стыдно!

— Ты нуждаешься в утешении, Тула, — спокойно и дружелюбно сказал он, — поэтому ты и пришла ко мне. Я понимаю, что тебе не с кем поговорить.

— Да, не с кем. И мне не хочется ни с кем говорить.

— Может быть, ты решишься все рассказать мне. Что является в жизни большей радостью, чем доверительность?

— Но я не могу, не могу!

— Давай-ка я закрою на сегодня мастерскую. Мы пойдем в комнату и сядем на кровать, а то получается ужасно неудобно: ты сидишь на полу, а я — на своей тележке.

Тула невольно рассмеялась со слезами на глазах. Она встала, и он запер мастерскую.

Внутренние комнаты были столь же чистые и уютные, со множеством новых деталей. Заметив ее удивление, Томас сказал:

— Я старался сделать все красивым к твоему приходу. А то здесь была сплошная свалка.

Он перебрался с тележки на кровать, застланную красивым новым покрывалом. Потом откатил тележку к стене и пригласил Тулу сесть.

Глубоко вздохнув, она села рядом с ним, и он прижал ее к себе, а она положила голову ему на плечо. Она почувствовала на своих волосах его подбородок.

— Как чудесно, когда ты здесь!

— Как чудесно быть с тобой, Томас! У меня был долгий-долгий путь к тебе.

— Он короче, чем ты думаешь. Расскажи мне все!

— Это так отвратительно, так отвратительно! — снова захныкала она.

— Мне трудно в это поверить. Он ждал, пока она заговорит. И через некоторое время она сказала спокойно:

— Я ведьма.

— Ты и раньше говорила нечто подобное. Ты говорила, что ты Дьявол. Говорила, что ты плохой человек и что-то в этом роде.

— Все это верно. Томас, я не могу рассказывать лишь полуправду.

Строго взглянув на нее, он сказал:

— Ты должна рассказать все! Как бы это ни было отвратительно.

— Дорогой друг, я не из тех, кто во что бы то ни стало желает облегчить свою совесть, наваливая свою тяжесть на других. Мне не хочется ранить тебя. Именно тебя, поскольку ты так много для меня значишь. Но тебе придется выслушать меня. Во-первых, я пришла сюда не потому, что во всем потерпела неудачу и в конце концов у меня остался лишь ты один. Я пришла сюда потому, что ты был для меня утешением и поддержкой в этой дьявольской жизни. Я не могу сказать, что день и ночь думала о тебе, это не так, для этого моя жизнь слишком хаотична и перегружена событиями. Но я всегда помнила о том, что ты есть, и ты был единственной опорой в моей жизни. Во-вторых, мне не хочется ранить тебя. И не потому, что я в чем-то перед тобой виновата. Причина гораздо глубже обычного унизительного сострадания. Дело в том, что я не способна питать к кому-либо сильных чувств. Но если и есть какой-то молодой человек, к которому я привязана в своей ничтожной жизни, так это ты!

Она снова заплакала, будучи не в силах вымолвить ни слова. Но Томас терпеливо ждал. Руки его были такими ласковыми. И когда она успокоилась, он сказал:

— А теперь ты должна выслушать меня. Что, как ты думаешь, ты значишь для меня? Много ли у меня, по-твоему, друзей? Тех, которые являются для меня не просто клиентами. Много ли у такого инвалида, как я, может быть подруг? Кто, по-твоему, способен или осмелится видеть в калеке человека? На это способна только ты одна, Тула.