За стеклом – всё время одна и та же старушка – седая, аккуратная мышка в синем халатике, с добрыми глазами. Обычно, когда сталкиваешься с такими приятными, умиротворёнными людьми, начинаешь жалеть, что они занимают слишком незначительную должность, от которой мало что зависит.

Вообще, Мария Игоревна обычный народ не слишком жалует: это же всё – публика, которая приходит на её спектакли, видит её во всей красе и полёте, а потом не узнаёт на улице.

Некоторых художников анонимность только вдохновляет. И провинциальный театр сполна даёт таким людям реализовать свою безымянность. Переехав в Ленинград, Мария Игоревна поначалу тоже упивалась неузнанностью и полуанонимностью. Позже это её даже мучило, а потом, когда стало судьбой, отпустило и больше не тревожило.

Впрочем, мышка-норушка являлась редким исключением из правил: она знала, где служит Мария Игоревна, всегда активно узнавала её и активно радовалась, хотя ничем особенно обязана актрисе не была и контрамарок требовать никогда бы не додумалась. Просто, видимо, сохранилась хорошим человеком.

Мария Игоревна тоже всегда улыбалась почтальонке, чувствуя себя едва ли не Анной Андреевной Ахматовой. Очень, между прочим, ценное для самоощущения, чувство. Не за ним ли она, униженная и оскорблённая, сегодня и отправилась в почтовое отделение № 138?

28.

Старушки толпились в ожидании пенсии. Толкаться с ними Мария

Игоревна не стала, сразу же прошла к своему абонентскому ящику, открыла его и вытащила газеты – очередной номер "Культуры" и пачку одноразового "Чердачинского рабочего". Газеты остро пахли свежей печатью, мазали руки краской.

Между газет она увидела письмо – в простом конверте без картинок и обратного адреса. Имя получателя тоже написано не было, только адрес – номер почтового отделения и номер абонентского ящика.

Мария Игоревна удивилась, подумала, что очередные счета, отошла к замызганному стеклу витрины, неторопливо надорвала конверт. Нет, оказалось, что это не счета, но письмо, адресованное ей.

В нём неизвестный мужчина признавался в любви. Он писал, что видит её редко, не чаще одного раза в неделю, а вот подойти и открыться не хватает силы духа. Хотя когда-нибудь, возможно, он наберётся мужества и сделает первый шаг. Или же покончит с собой.

Но пока он только лишь решил обратить на себя её внимание. Из-за чего Марии Игоревне снова стало не хватать воздуха, и она потянулась к сумочке за сигаретами.

Вышла на улицу, прикурила, глубоко затянулась, прищурилась (солнце светило совсем уже по-весеннему) и снова жадно перечитала коротенькое послание.

29.

Здравствуй, дорогая моя, любимая моя!

Вот наконец-то я решился написать тебе это письмо. Даже и не знаю, с чего начать, мысли путаются у меня в голове… Просто я очень сильно полюбил тебя, всем сердцем и душой. Не знаю, как ты отнесёшься к этому факту, обычно ты не обращаешь на меня никакого внимания. А моя застенчивость не позволяет мне сказать тебе об этом открыто.

Хотя когда-нибудь я наберусь наглости и скажу тебе о своих чувствах.

Хотя ты такая красивая и недоступная. Или сделаю что-нибудь над собой, я не шучу. Ты даже не представляешь себе, как я боюсь услышать твой отказ. Поэтому, узнав твой адрес, пишу тебе для того, чтобы привлечь внимание к своим чувствам. Чтобы ты хотя бы привыкла к ним.

Милая моя, если бы ты знала, как ты нужна мне и какие сильные чувства я испытываю каждый раз, когда ты приближаешься ко мне. И даже если ты проходишь мимо меня, не обращая на меня никакого внимания, я ещё долго не могу прийти в себя, сердце моё колотится так бешено, словно бы хочет вырваться наружу.

Дорогая моя, что мне делать? Как мне быть? Я потерял сон и аппетит, ты нужна мне, как хлеб, как вода, как воздух.