— Он.

— Слава тебе, Господи! Стало быть — жив. Я ведь грешна — дурные мысли в душу пустила. Ну, рассказывай, детка…

Все, как рассказывал Игорь.

И все равно — неожиданно.

Потрясающе.

И даже страшновато слегка — будто время не властно в этих стенах.

И время, и страшные катаклизмы, сотрясавшие мир.

Ощущение было такое.

Но чувства — чувствами, а разум был начеку.

Прежде чем начать рассказ, Лиза выразительно оглянулась по сторонам.

— Здесь чисто. Не беспокойся. Проверяю. Хотя молодец — бдишь. И правильно делаешь. Вот на площадке по соседству ребята обосновались — почти официально приставлены охранять меня. А вернее, все это сторожить, дожидаясь моей смерти. И что тут рассуждать — дело у них такое. Пусть сторожат! Мне на самом деле спокойней. А визитерши вроде тебя — большая редкость. Впрочем, историю ты им поведала вполне правдоподобно. А вдуматься — так и вовсе одну только правду. Пусть проверят.

— Плохо, если проверят. Игорь у меня сейчас.

— Это что ж он, безумец, в бега пустился?

— Именно что в бега, Вера Дмитриевна…

Она старалась говорить сжато и самую суть, почти не притрагиваясь к прозрачной чашке настоящего китайского фарфора. Чай остыл, и сладости на невесомых китайских тарелочках остались не тронутыми.

Вера Дмитриевна слушала внимательно. Не отвлекалась на обычные хозяйские восклицания — дескать, чай стынет и печенье — такая прелесть, нынче такого не пекут.

Лишь когда Лиза закончила, позвала пожилую горничную.

— Принеси, Любаша, свежего чаю. Или ты, девочка, может, чего-нибудь покрепче выпьешь? В твоем положении не возбраняется, даже полезно. Коньяку хочешь? Хороший, французский — прямиком из Парижа, как суп для Хлестакова.

— Пожалуй, Вера Дмитриевна. Внутри такая тряска.

— Не рассказывай — знаю я, что у тебя сейчас внутри. Люба, коньяк захвати и две рюмки! Мне тоже не возбраняется, пожалуй. Не чужой ведь Игорь — с младенчества знаю.

Тонкая папироска красиво разместилась в длинном нефритовом мундштуке, искусно украшенном витиеватым узором мелких алмазов.

Лиза невольно залюбовалась вещицей.

— Нравится? Вижу, глазки блеснули. Знаешь толк.

Не ошиблась — твой любимый. Карл Фаберже.

— Разве такое может не нравиться?

— Все может, девочка. Есть у меня одна редкостная вещица — гарнитур из черных бриллиантов. Изготовлен Морозовым по эскизу самой Зины Юсуповой. Вкус у нее — уж поверь! — был безупречен.

И чувство стиля. А черный гарнитур — колье, серьги и диадема — потребовался, видишь ли, потому, что тогдашняя императрица, Мария Федоровна, была большая охотница до балов. И не захотела по случаю траура отменить традиционный придворный бал в конце сезона.

Скончался не помню уж кто, но явно не близкий родственник — какой-то иностранный кузен. Словом, в Зимнем не слишком скорбели. Но политес как-никак следовало соблюсти. Так Мария Федоровна объявила бал «a noir». Такая выдумщица была, царица-пичужка.

Вот и потребовались Зине черные бриллианты. Убор вышел красоты неземной. «Черный» бал забыли давно, а черные бриллианты княгини Юсуповой бесконечно будоражили свет. Так вот представь, дитя, приходит ко мне не так давно человек с просьбой уступить что-нибудь для подарка любимой женщине. Что за человек, я тебе не скажу, но ты девочка умная, сама поймешь — «уступить» что-то из городского наследства я вправе не всякому.