С одной стороны, самоубийство сына — косвенное доказательство его вины. С другой — что, если ранимый юноша не вынес оскорбления, нанесенного отцом? Еще бы — обвинение в грабеже и убийстве!

Хрупкая психика не выдержала груза такого недоверия. Случилось непоправимое. Вот ведь коллизия!

Словом, итоговое решение, надо думать, принималось на самом верху, и решено было, как мы теперь понимаем, дело спустить на тормозах. Потому и сообщников не искали. Однако — бюрократия превыше всего! — уничтожить документы ни у кого не поднялась рука, их аккуратно подшили в папку и похоронили в недрах самого надежного по тем временам архива. Все.

— Все — на тот момент. Теперь новая версия, с учетом — как это они складно так говорят? — новых условий, в общем.

— Вновь открывшихся обстоятельств.

— Точно. Ты отдохни, промочи горлышко. Теперь я поговорю. Итак, подполковник Вишневский, подняв старое дело и сопоставив его с некоторыми данными нового, без труда выяснил, что хрупкий юноша был однокурсником Галины Щербаковой. Учитывая то обстоятельство, что похищенный у вас портрет — говорю же, все крутится вокруг него! — оказался именно в ее доме, можно с большой долей вероятности предположить следующее. Их — Щербакову и юного самоубийцу — связывали близкие отношения: любовь или дружба, не суть. Я, впрочем, более склоняюсь к любви. Так вот, тяжелобольная мать любимой девушки каким-то образом узнает, что портрет, принадлежавший некогда ее семье, находится в доме коллекционера Непомнящего. Дальше из-за отсутствия фактических данных открывается бесконечный простор для фантазии.

И я буду немножко фантазировать, но постараюсь не зарываться. Возможно, с этим портретом у Нины Щербаковой связаны какие-то особенные воспоминания, что-то очень важное, дорогое. Кстати, учти: тяжелобольные, тем более не совсем нормальные люди, бывают очень упрямы, капризны, требовательны. Вот и представь, что она, узнав — не знаю, правда, каким образом — о портрете…

— Зато я, кажется, знаю.

— Что именно?

— Откуда она узнала о портрете. Помнишь, в те годы очень популярен был журнал «Огонек» — единственный, по-моему, иллюстрированный журнал в Союзе.

— Ну, не единственный. Были еще «Смена», «Работница» и, по-моему, «Крестьянка». Да, и «Советский экран». Но «Огонек» — ты прав — был самым популярным. Особенно в интеллигентской среде.

— Верно. Так вот, корреспондент «Огонька» очень долго обхаживал отца на предмет интервью и вообще материала о коллекции. Тот сопротивлялся, не любил публичности, но сломался на возможности еще раз поведать миру историю «Душеньки». Короче, материал вышел, и «Душенька», между прочим, красовалась на обложке.

— Когда это было?

— Точно не помню. Но незадолго до их гибели. Это точно.

— Ну, вот еще один вопрос отпал. Понятно теперь, откуда Нина Щербакова узнала о том, что портрет не пропал, не сгинул, находится у вас. Узнав, она проникается идеей — допускаю, что маниакальной — во что бы то ни стало вернуть «Душеньку». Поскольку считает ее своей. Могу себе представить, что началось в семье.

Больная просит, требует… Возможно, генерал Щербаков был той самой «птицей», навещавшей твоего отца.

Если так, ему можно только посочувствовать — партизан сделал все, чтобы законным способом добыть «игрушку» для умирающей жены. Не вышло.

— И у тебя не вышло.

— Что такое?

— Генерал Щербаков не мог быть «птицей».