— Не жалеешь, товарищ Раковский?

— Не жалею, товарищ Ланиньш. Мы теперь всей России преподаем урок. И не чего-нибудь — новой жизни.

Лед на узкой реке был надежен, крепок, к тому же густо запорошен снегом — разгоряченные кони прошли легко, вмиг оказавшись на другом берегу.

Сразу за рекой, на пригорке открылся взглядам большой дом с колоннами. Издалека показался белым, нарядным, богатым.

Пришпорили коней. Однако спешили напрасно.

Запустение царило здесь безраздельно и, похоже, давно. Ни ворот, ни ограды не осталось в помине. Только пара щербатых, покрытых морозной плесенью столбов да ржавые куски чугунного литья наводили на мысль о торжественных воротах и нарядной кружевной ограде.

Усадьба — большой дом, издали отчего-то показавшийся белым, был, по всему, давно заброшен и разграблен. Теперь — разоренный, забытый — медленно разрушался сам.

В окнах не было стекол, а кое-где ч рам. Видать. пригодились в хозяйстве рачительным покровским крестьянам. Им же, надо думать, пришлись ко двору и двери, разделявшие внутренние помещения дома.

Теперь дверей не было — и морозный ветер по-хозяйски куролесил в старых стенах, наметал сугробы в парадных залах. Резвясь, задувал закопченное чрево большого камина, с воем и хохотом кувыркался в трубе.

Давно уж истлела шелковая обивка стен — крохотные выцветшие лоскутки, чудом зацепившись за остатки карниза, трепетали на ветру, как маленькие флаги — вестники позорной капитуляции.

Запоздалой, впрочем.

Все уж свершилось.

Капитулировали. Сдались. Напрасно уповая на милость победителя.

Победители — девять всадников, примчавшихся издалека, — смотрели разочарованно. Некоторые, спешившись, отправились все же бродить по дому.

Серафим Раковский остался в седле — только отпустил поводья.

Конь неспешно шагал по заснеженному, вздыбленному паркету, последовательно обходя анфиладу залов, будто прежде только и занят был тем, что гулял в опустевших усадьбах.

— Ну, вези, если знаешь куда, — сказал Раковский и полез за махоркой.

Самое время было перекурить.

Рассеянно роясь в кармане, взглянул вниз — что-то алое припечатало в этот миг могучее конское копыто Показалось сначала — кусок шелка, отлетевший со стены.

Но закрались сомнения.

— Осади-ка, дружок! — Комиссар едва тронул повод, конь аккуратно отступил на полшага.

Раковский перегнулся в седле.

Шелк — не шелк.

Но кусок алой ткани, покрытой вроде каким-то рисунком или грязью, валялся на полу.

— Платок, что ли? А может, просто лоскут.

Ерунда какая, — сказал себе Раковский.

Однако ж любопытно.

Спешился легко, присел, протянул руку.

— Ах ты, батюшки…

Не лоскут — кусок холста, мокрый, покрытый грязью, со свежим отпечатком конского копыта.

А все же рисунок едва различим, Любопытствуя, поднял, подошел к большому оконному проему — там было светлее. Правда, врываясь с улицы, жалил лицо мелкий колючий снег.

Приладил холст на колене, нетерпеливо отер рукавом новенькой овчиной бекеши. Рисунок проступил явственнее.

— Надо же…

Женское лицо на портрете было юным, свежим и… совершенно живым. Печальные глаза внимательно смотрели на комиссара.

И, завороженный взглядом, он вдруг подумал: вот ведь — смотрит, будто и вправду видит. И неожиданно украдкой пригладил ладонью короткую мокрую бороду.

В ответ девица с холста улыбнулась едва заметно.

— Бред какой! Однако — живопись.

Улыбки — легкой, едва различимой — он, конечно же, не заметил сразу.