Только в отличие от своего прадеда, расстрелянного, как я тебе, кажется, говорил, под Угличем, я теперь умный. Мои идеи — для единомышленников, частично — для яйцеголовых. Для плебса — другие. Все равно какие. Честное слово — все равно. Коммунизм — ура! Долой дерьмократов! Национал-шовинизм? Чудно! Долой черных, Россия — для славян. Антисемитизм? Еще лучше! Обкатано веками. Бей жидов, спасай Россию! Радикальное православие? Очень хорошо. Смерть сатанистам и отступникам веры! Ваххабизм? Годится. Аллах, конечно, акбар, но сначала за мной, ребята! Антиглобализм? Тоже неплохо, правда, еще не очень понятно, как употреблять. Не морщи нос. Я не алхимик — все эти зелья отнюдь не мое порождение. Более того, призову я под свои знамена отряд плебса, одурманенный одной из этих бредовых идей, или не призову — ничего не изменится. Они все равно выйдут на улицу, погромят, побьют, пожгут, порежут. Сами. Или направленные кем-то другим в русло исполнения своей идеи. Они же всего лишь роют канал. Понимаешь? Так некогда сталинские зэка соединяли Волгу с Доном и Белое море с чем-то там еще. Это было необходимо сделать. Но где бы он взял столько рабочей силы? Понимаешь?

— Те рыли не ради идеи, а под дулами автоматов.

— Прелестно! У него были люди с автоматами. У меня — нет. Но есть идеи, а вернее плебс, одурманенный ими, — почему бы не направить его безумную энергию в моих мирных целях?

— Мирных?

— О! Вот это уже вопрос по существу…

А главное — не все еще сказано, разговор же захватывал Непомнящего все сильнее.

— Уезжать? Даже не думай об этом. Нет, по-русски это звучит не так сочно. Америкосы говорят: «Do not think at all of it». И сразу понимаешь — это была действительно не слишком хорошая идея. Ты уже понял?

— Почти.

— Идем. Посидим у огня. Впереди — вся ночь, представляешь, сколько можно переговорить и передумать.

Это, между прочим, и есть подлинная роскошь. Доступная немногим. Роскошь человеческого общения…

В этот момент Игорь Всеволодович Непомнящий думал так же.

И возможно, был прав.

Вполне возможно.

Гром победной канонады, как ни странно, почти не слышен был в пригороде горящего Берлина, маленьком «инженерном» — как говорили немцы — городке Карл-Хорст. Здесь не бомбили, не метались обезумевшие танковые колонны, саранчой не рассыпалась пехота. В суматохе великих свершений маленький городок. казалось, забыли. И он остался прежним: зеленым, тихим, чистым, по-немецки аккуратным — с безупречными линиями палисадников, одинаково постриженным кустарником, почтовыми ящиками-близнецами.

Сева Непомнящий, несмотря на хилые тринадцать лет, боевой в недавнем прошлом гвардеец, состоял теперь в унизительной — по его представлениям — должности «порученца при порученце». Иными словами, был назначен ординарцем к офицеру для особых поручений маршала Жукова.

Порученца — красивого, щеголеватого полковника с безупречными, совершенно не армейскими манерами — даже ему. Севке, он говорил «вы» — Непомнящий невзлюбил активно. И было за что.

Во-первых, с появлением загадочного полковника кончилась для Севки нормальная боевая жизнь — не сахарная, конечно, и, понятное дело, опасная. Но веселая, дружная и главное — лихая.

В сорок третьем, одиннадцати лет от роду, бежал Севка Непомнящий из родного детдома. Детдом действительно был родным, не потому, что сладкое было там житье. Скорее уж наоборот.

Потому что был детдом не простым, а с приставкой «спец», из которой следовало, что собраны здесь дети репрессированных родителей, иными словами — врагов народа, или ЧСВН — члены семей врагов народа, тоже вроде как репрессированные.