История, мало похожая на правду, к примеру, упорно гуляла по штабу, добавляя в ореол красавца полковника толику золотого сияния.

Был май 1945-го, банкеты с участием старших офицеров — советских и союзных — закатывались часто, с размахом и знанием дела. В какой-то момент застолье плавно переходило в братание.

Пьяные англичане, однако, процедуру бессовестно затягивали, предваряя братское объятие витиеватым представлением с перечислением всех наследственных титулов. И доигрались, монархисты! Монотонное: лорд, пэр, сэр… — получило внятный, красивый отпор. Главное — неожиданный.

— Полковник Красной Армии, князь Потоцкий!

Говорят, многие в этот миг протрезвели.

Сам полковник, проснувшись поутру, обратился в слух, в ожидании тяжелых шагов в коридоре.

Не дождался.

Решил, что брать будут в штабе — явился со сменой белья, пару часов просидел в полном унынии.

Потом вызван был к маршалу по текущим делам.

Час от часу не легче — возьмут, значит, в кабинете, на глазах Самого…

Сам был один и потребовал обычного доклада, слушал, перебивал, давал указания — ничего не происходило!

Аудиенция закончилась, отпущенный на все четыре стороны полковник — на ватных, разумеется, ногах — двинулся к двери.

Но — всему есть предел! — дождался, получил свое.

— Вот что, Гоша, — не отрываясь от бумаг, бросил маршал негромко и как бы между прочим, — еще одна такая выходка, князем ты, может, и останешься, но полковником уже не будешь.

И вообще начался в его жизни этап тихого обожания и учебы, а вернее — натаскивания.

Настоящая учеба была впереди.

Обожал он, понятное дело, молодцеватого полковника.

Тот, в свою очередь, стремительно — с поправкой на время и условия — натаскивал его в хитром и тонком антикварном деле и, надо сказать, был доволен. Память у парня была отменной. Глаз — цепким. К тому же прорезалось вдруг недюжинное, острое чутье настоящего.

И — уж совсем неожиданно — тонкий, безошибочный вкус.

Полковник с удовольствием оставил его при себе, тем паче самому пришлось задержаться — всемогущий маршал со скрежетом зубовным расставался с порученцем.

Но решение, принятое где-то в заоблачных высотах, обсуждению не подлежало.

Потоцкий остался в Германии для оказания содействия специалистам советской военной администрации. Понятно — какого и в чем.

История эта могла длиться еще довольно долго, а Сева Непомнящий — состоять при веселом, образованном полковнике не один год, сначала — учеником и подмастерьем, позже — партнером и, возможно, преемником.

Судьба, однако ж, решила ускорить дело. Возможно, поступая таким образом, она действовала в интересах Всеволода Серафимовича — кто знает, кем бы он стал, преодолев долгий путь?

Случается ведь, и нередко, что подающий надежды ученик становится в итоге бледной тенью наставника.

Не более того, Кто знает?

Но как бы там ни было, в августе 1947-го полковник Потоцкий был застрелен на пороге своего дома.

Накануне он пребывал в больших хлопотах, комплектуя какой-то сложный и чрезвычайно секретный литерный поезд, с отправкой которого очень спешили, однако ж совсем не привлекал к работе Севку.

Такое, впрочем, уже случалось, и тот по простоте душевной просто радовался нечаянной свободе… И неожиданно получил ее в полном объеме.

Следствие было коротким. Стрелял, конечно же, в бессильной злобе недобитый, затаившийся фашист.

Обычная по тем временам история.

Полковник был холост и вообще одинок.

Основательно переворошив его имущество, разочарованные особисты сделали тем не менее широкий жест — передали все Севке, как человеку, близкому полковнику, к тому же сироте.