Не до них было тогда — не до кровавых ран.

Хватило бы сил удержаться в седле и удержать в руках меч. А нет коня — устоять на ногах.

Но все равно — пешим ли, конным — добраться до ярких костров и пестрых юрт.

Отомстить.

Забыть?!

Как на седьмой — священный — день из заснеженного леса вывел Евпатий Коловрат ополчение.

И — будто мертвые восстали! — новая рать схлестнулась с воинством Батыя.

Был грозный хан весьма удивлен упорством и живучестью русских.

Однако ж непоколебимо уверен в своем превосходстве — потехи ради велел шурину, искусному воину, прославленному ловкостью и силой, звать дерзкого Коловрата на поединок.

Подчинился храбрый Хостоврул.

Сошлись бойцы в недолгой схватке — сорвавшись с седла, тяжело рухнул наземь Батыев шурин, и дымилась на морозе, разливаясь по снегу, его горячая кровь.

На секунду — не более — воцарилась тишина.

Но прошло мгновение — яростный крик Батыя пронесся над головами всадников, и сам он, пришпорив коня, первым ринулся вперед, проклиная убийцу.

Этот бой был совсем недолгим.

Слишком неравны силы.

Пробил страшный час — лесная дружина перебита.

Мертвый Коловрат распластался на снегу, устремив незрячие глаза в яркое, морозное небо.

В руке его и тогда зажат был грозный меч.

Батый, склонившись с седла, застыл угрюмо, вглядываясь в молодое чуждое лицо, то ли пытаясь постичь нечто, то ли запоминая.

Но как бы там ни было, он тоже был воин, грозный хан — доблесть чтил, как подобает любому, избравшему ратный труд.

Легенды гласят, по приказу Батыя был Коловрат погребен, как воин, с мечом в руках.

Шестьсот шестьдесят три года минуло с той поры.

И пришло время — память, которая никак не могла сослужить ему эту службу, совершила невозможное.

Прошлое воскресло, отразилось в душе, будто события недавних дней.

Только меч Коловрата — грозное оружие, коему теперь пришел черед исполнить предначертанное, — долгое время был недоступен.

Однако Господь милосерд, а Святая Русь вновь призывает сынов, осеняет их своим материнским благословением.

Нет на свете силы, способной противостоять их воле, — меч наконец-то в его руках.

И — видит Бог! — скоро, уже совсем скоро он исполнит то, что должно.

Утренний бодрящий ветер не улегся — но незаметно наполнился унынием и злобой. А может, его неласковый собрат примчался невесть откуда и теперь бушевал над продрогшей землей.

В трубе страшно выло, но сухой, горячий треск пылающих поленьев, как ни странно, почти заглушал звериный вой. Словом, здесь, в большой уютной гостиной, у камина, с горячим кофе в маленьких чашках севрского фарфора и старым добрым коньяком в пузатых бокалах, было комфортно.

И только разговор — нелегкий и вовсе не приятный — несколько омрачал идиллию. Хотя напряжение первых минут, время натянутых фраз, бессвязных, обрывочных объяснений, раздумий, когда чаши весов застывают в хрупком равновесии, и одному Господу известно, какая перевесит в следующий миг, — миновало.

Говоривший был высокий худощавый молодой мужчина.

Умное, некрасивое лицо запоминалось крупными чертами, массивным носом с легкой горбинкой, резко очерченными скулами, глубокими складками на впалых щеках.

У него был волевой, четкий подбородок, тонкие малоподвижные губы.

Светло-карие — в желтизну — глаза смотрели на мир спокойно, без особой профессиональной проницательности, любимой мастерами шпионских романов.

Густые темные волосы неожиданно оказались довольно длинными. Не по уставу — уж точно. Хотя кто его знает, какие у них теперь уставы?

— Не просто понимаю — оказался однажды в похожей ситуации и испытал непреодолимое желание бежать.