Когда исследовательская платформа оказалась точно под лайнером, «Гауроби Астра» выстрелил гравитационный якорь и, ощутимо дрогнув корпусом, застыл над планетой. На экране, выплывая из трюма лайнера, показалась череда контейнеров, и они медленно, один за другим, заскользили по гравитационному лучу к экспедиционной платформе.

Пора. Через полчаса в хвосте этой череды пойдет посадочная капсула со мной. Не очень приятная процедура, но на Мараукане опасались пользоваться межпространственным лифтом из-за нестабильных топологических характеристик.

Отключив обзорный экран, я встал с кресла и, выйдя из каюты, направился в трюм. К моему удивлению, кроме суперкарго, наблюдавшего за автоматической отправкой контейнеров, по причальной палубе, поджидая меня, прохаживался капитан. У гауробцев не принято прощаться при расставании, но капитан Паламоуши, более двадцати лет водивший корабли по галактическим трассам, хорошо знал обычаи землян и, видимо, решил выказать мне особое расположение. В этом рейсе я был единственным пассажиром, и мы с капитаном неплохо провели две недели полета, коротая время за игрой в трехмерные шахматы.

— Так мы с вами последнюю партию и не доиграли, — улыбнулся Паламоуши. — Не люблю оставаться в проигрыше.

В нашем мини-матче я вел со счетом 6:5, но в отложенной партии капитан имел хорошие шансы сравнять счет.

— Запишите позицию, и на обратном пути доиграем, — предложил я.

— Через год?

— Через год.

— Если доживем, — рассмеялся Паламоуши. При его росте под три метра, весьма скромном для гауробцев, и раскатистом утробном смехе фраза прозвучала зловеще, но ни в коем случае не следует оценивать представителей иных рас с точки зрения человеческой психологии. Рокочущий смех и неприятный оскал означали у гауробцев добродушие.

— Обязательно доживем! — заверил я, но в груди непроизвольно разлился холодок. Все-таки я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. В том числе и стереотипы людской психологии, учитывая, где мне предстояло провести этот год. Дожить до обратного рейса очень хотелось.

— Ни пуха ни пера, — сказал Паламоуши и протянул руку. — Кажется, так у вас говорят при прощании?

Не будучи уверенным, что капитан поймет меня правильно, я не стал посылать его к черту.

— А вам — семь футов под килем! Так у нас говорят, провожая корабли.

Я подержался за его руку и отпустил. Пожать широкую, как лопата, ладонь гауробца не представлялось возможным.

— Счастливо! — кивнул Паламоуши и распахнул передо мной люк посадочной капсулы.

— Взаимно, — сказал я, вошел в капсулу, повернулся и помахал рукой.

Люк затворился, прошипел гидравликой герметический створ, и я, усевшись в кресло, пристегнулся. Капсула дернулась, поплыла к шлюзу, а затем наступила невесомость.

Вестибулярный аппарат у меня весьма слабый, и я даже в малых дозах не переношу карусели, качели, морскую качку. То же самое касается и невесомости. Кое-кто испытывает в невесомости чувство эйфории, но только не я. Какая такая эйфория, когда желудок подступает к горлу, голова кружится, в глазах начинает рябить, а в ушах шуметь?

В иллюминатор я старался не глядеть, чтобы от вида вращающейся внизу поверхности Марауканы не стало совсем тошно. Не хотелось на глазах у встречающих выбираться из посадочной капсулы на карачках. Не лучшая рекомендация для нового сотрудника.

Наконец послышался щелчок оболочечной мембраны, пропустившей капсулу в земную атмосферу над платформой, и через минуту капсула замерла.