Все так же, не грея, с фиолетового неба светило тусклое красное солнце, и все так же, катя невидимые волны по бесконечному пеносиликатному плато, звучал в ушах марауканский прибой. Через месяц, когда пары воды разложившегося пеносиликата сконденсируются и рухнут на планету вселенским потопом, здесь будет плескаться море, а базальтовая плита, на которой строили туристический комплекс, станет небольшим островом. Волны первичного океана будут биться о его скалистые берега, и тогда шорох марауканского прибоя обретет наконец свое материальное подтверждение. И вновь восторжествует известная истина, что не бывает следствия без причины.

Сзади послышались чьи-то шаги, и я обернулся. Ко мне, оскальзываясь на траве искусственного косогора вздыбившейся платформы, взбирался Борацци. В одной руке он держал бутылку коньяка, в другой — два стакана.

Борацци подошел и сел рядом, как и я, свесив ноги с края платформы.

— Впечатляет… — сказал он, глядя на зеркало Портала, вертикальным озером мрака возвышавшееся над плато.

Я промолчал.

— Будешь? — предложил он, протягивая пустой стакан.

— Никак не могу поверить, что вам нравится пить спиртное, — сказал я и взял стакан.

— Почему?

Он налил мне, себе, попытался пристроить бутылку в траве и, когда ничего не получилось, зажал ее между колен.

— Какое удовольствие пить, когда знаешь, что спирт в организме тут же разложится?

— Можешь поверить, что сейчас этого не произойдет. Я ингибировал ферменты.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то же выражение, что и в глазах Ютты. Грусть. Но о чем он мог грустить, я не понимал.

— За первый день творения? — предложил он, поднимая стакан.

Я кивнул, мы сдвинули стаканы и выпили.

— Не тянет… уйти с ними?

Борацци повел головой в сторону Портала.

Я неопределенно пожал плечами.

— Не знаю. Скорее, нет…

— И чем теперь будешь заниматься?

— Тем же, чем и всегда. Жить.

— Умирая и вновь возрождаясь… — раздумчиво произнес Борацци. — И ничего не помня…

Я покивал. Почти миллион лет я именно так и жил в разных ипостасях, и из них последнюю половину — в человеческом облике. Когда-то Наблюдателей в Галактике было много. Мы отмечали зарождение жизни, ее развитие, появление первых цивилизаций… Но когда некоторые цивилизации достигли технологического уровня и вышли в Пространство, в процессе познания мира подбираясь к Порталам, Наблюдатели начали уходить. Сейчас ушли последние.

Каюсь, в том, что на Земле, в отличие от других миров, нас оказалось двое, виноват я. Долгое время я жил в мире, показавшемся мне перспективным в отношении появления разумной жизни. Но спустя полмиллиона лет понял, что ошибся — тупиковые ветви развития отнюдь не единичны во Вселенной. Тогда я и перебрался на Землю, не подозревая, что на планете уже есть Наблюдатель. Ютта. Второй ошибкой, но уже совместной, стало то, что для воплощения мы выбрали особи разных полов. Ютта приняла наши половые различия как само собой разумеющееся и в каждом новом воплощении находила меня, чтобы быть рядом. А я, стараясь оставаться беспристрастным Наблюдателем, этого не понимал и не принимал. В новых воплощениях я уходил от нее, пытаясь обособиться, забыть предыдущее воплощение, чтобы сохранить цельную натуру Наблюдателя. И только сейчас, когда Ютта ушла в мир рационального разума, которому безразлично половое влечение, где он сам по себе личность, отстраненная от потребностей бренного тела, я понял, что потерял с ее уходом.

— Нет…

— Что — нет? — недоуменно переспросил Борацци.

— Теперь буду кое-что помнить… — хрипло процедил я пережатым горлом.