— Теперь буду кое-что помнить… — хрипло процедил я пережатым горлом.

Перед глазами стояло лицо Ютты. Ульфи, Марии… Одной и той же женщины с десятью тысячами имен. Теперь, когда миссия Наблюдателя для меня закончилась, воспоминания об этой женщине представлялись единственным смыслом моей будущей жизни.

Я чуть было не спрыгнул с платформы и не побежал к Порталу, чтобы нырнуть в него, пытаясь догнать Ютту. Но не сделал этого. Там, за зеркалом Портала, я не встречу того, кого здесь потерял.

— Налейте мне еще… — попросил у Борацци.

Он плеснул коньяку, и мы снова выпили. На этот раз молча. Никто раньше не понимал меня так, без слов. Он словно читал мои мысли.

— А вы сами кто такой? — наконец задал я прямой вопрос. — Тоже наблюдатель? Чей?

— Нечто вроде, — кивнул он. — Во всяком случае, наши судьбы очень похожи.

— Значит, тоже не совсем человек…

— Как раз напротив — стопроцентный человек.

Я посмотрел ему в глаза и быстро отвел взгляд. Наверное, он попытался приоткрыться передо мной, потому что в его глазах плескалась безмерная глубина мудрости, грусти и сострадания. Словно у бога. И я не стал допытываться, откуда он пришел — из будущего, из параллельного мира, из вариационного пространства… Да мало ли откуда может прийти такой человек? Главное, я почувствовал, что в этом мире я не один и рядом со мной сидит друг. На веки веков в прямом значении этих слов.

— Давай-ка переходи на «ты», — предложил Борацци, подливая в стаканы.

Я покосился на него и усмехнулся.

— Теперь верю, что ты — стопроцентный человек.

— Почему?

— Настоящие мужчины всегда после третьей рюмки переходят на «ты».

Мы рассмеялись.

Борацци достал из кармана трубку и закурил.

— Тебе, кстати, не тошно, что Марко Вичета убили только ради того, чтобы разбудить твою память? — неожиданно спросил он.

— Не надо… — болезненно поморщившись, попросил я.

— М-да… — неопределенно протянул Борацци и замолчал, попыхивая трубкой. Молчал долго, пока не докурил. Затем обстоятельно выколотил пепел и спрятал трубку в карман.

— Ты действительно в большей степени человек, чем спыфл. Совесть, как и любовь, — чисто человеческое чувство.

Я нахохлился, будто получил заслуженную пощечину. Он произнес-таки слово, которое я и в мыслях старался не произносить. Там, за мембраной Портала, его не существует.

Борацци, будто ничего не замечая, разлил остатки коньяка по стаканам и скептически посмотрел на пустую бутылку.

— И черт с ней! — сказал он и швырнул бутылку с края платформы на пеносиликатное плато. — Человеку, в конце концов, свойственно хулиганить. Быть может, через пару миллионов лет местный абориген выловит ее со дна моря, и никто не сможет объяснить назначение этого артефакта.

Я вздохнул и выпил до дна. Хотелось опьянеть, но ничего не получалось, будто в моей крови тоже активно действовали ферменты разложения спирта.

— Грустно? — неожиданно спросил Борацци.

— Да… И больно.

Он помолчал, затем тихо предложил:

— Хочешь, я оживлю Куги?

— Ты же говорил, это невозможно?

— Да, невозможно. Для медиколога Борацци. А для меня — пара пустяков. Так как?

— Хорошо бы… — не очень уверенно согласился я.

— Мы сейчас придем, — сказал он, встал, отобрал у меня пустой стакан и стал быстро спускаться по косогору.