– Значит, товарищи, тут такая нескладуха… Идем мы с товарищами по Красной площади. Был вот мой дружок, Миха, и еще матросик был, которого те гады уходили.

    – Курочкин? Федор? С Балтики?

    – Он, вот как раз он. Ну, выпили за дружбу, за пролетариев, за то, чтоб Врангеля в море утопить и буржуям юшку пустить всем до единого. Идем по площади. И вдруг, понимаешь, такое… прямо под ногами поплыло розовое марево, как будто летом, – подернулось, загустело… и мужик оттуда выпал. Прямо лобешником о брусчатку. И не один, значит, а с ним еще два мужика, один здоровый, белобрысый, я думаю, что поп, а еще второй – такой фартовый, на скокаря… на вора тоись похож. И – баба. Гладкая такая, словно нездешняя, я таких и не видал никогда. Нечисто, думаю.

    – Ты и думать умеешь? – перебил его чекист. – Сколько выпил, что тебе дурь разная притчится?

    – Я и говорю… хотел отволочь их в комендатуру, а то, думаю, шалишь, братва! Мы таким в деревне вилами бок пропарывали и водой кропили!

    – Какой водой?

    – Свя… – начал было Гриха и тут же прикусил язык.

    – Так какой? Ты ведь хотел сказать: «святой»? Ведь так? Что же это ты, товарищ Григорий, перед родной рабоче-крестьянской властью запираешься? Она тебе сознательность дала и волю, а ты перед ней душой кривишь? Раз начал, так до конца крой! Значит, думаешь…

    – Черти! – выдохнул Гриха. – Как есть нечистая!

    – Суеверный ты, товарищ, – неодобрительно сказал чекист, – значит, думаешь, что эти черти вместо тебя и этого безмозглого матроса Курочкина на съезд отправились, чтобы вносить аполитичную сумятицу и разложение? Так?

    – Ага… ну да, – суетливо пробормотал Гриха. – Точно, товарищ… товарищ.

    – Ладно, пошли. Если они сейчас в Свердловке, то мы их тепленькими возьмем.

    Вот такие обстоятельства и привели к тому, что Галлена и Альдаир встретились с незадачливым Грихой и целой командой сопровождения в нескольких метрах от Коммунистического университета имени товарища Свердлова.

    – Товарищи, хватай их! – вопил Гриха. – Ведь уйдут, сволочи, как уже один раз ушли!

    Гриха врал, как врал всю свою жизнь. Никто от них не уходил, как не собирался уходить и сейчас. Альдаир сжал кулаки и с размаху залепил в голову ближайшему стрелку, и тогда предвечерние сумерки вдруг ожег выстрел, и другой, и третий… Бах, бах! Альдаир, в которого целили, даже не двинулся с места, как будто в него не попали или же пули ранили его слишком легко, чтобы что-то произошло. На самом деле – ни то, ни другое. Пули попали в диона, но уже в тот момент, когда его тело начал окутывать защитный силовой кокон невидимости. Контур тела диона засветился легким голубоватым светом, особенно нежным в сумерках. Особенно видным. Красноармеец Гриха, который, с грехом пополам усвоив крикливую большевистскую риторику и мародерские замашки а-ля «грабь награбленное», в глубине души оставался всё тем же темным деревенским парнем, выпучил глаза. Поодаль, в двух метрах от Альдаира, возник второй голубоватый контур, имеющий очертания грациозной женской фигуры.