Ничего не выходит. Она чувствует себя чужой, даже больше обычного, так как здесь нет ни единого человека с ее собственного факультета. Она оглядывалась вокруг и видела, что все люди прекрасно умеют вести беседу. Казалось, ни у кого с этим нет никаких проблем. Все демонстрируют, как это легко и просто. Почему же она не может остановиться возле какой‑то компании, немножко послушать, а потом вступить в разговор?

«Потому что я не могу».

Она вышла в небольшой мощенный плитами дворик. Осмотрев в садике Кола несколько не объеденных жучком роз, повернулась, чтобы вернуться в дом.

И увидела рядом с собой смуглого юношу.

– Привет, – сказал он. Голос у него был бархатный и глубокий, но мягкий и мелодичный. Зубы белые‑белые под темными усиками, глаза прямо светятся в темноте. – Я слышал, вы с математического?

«Так просто. Так замечательно».

Легкая болтовня. Для Рафа – так он представился – все это совершенно естественно. Раскованный, уверенный в себе, он дал ей понять, что с ним можно рассуждать на любую тему, и все будет кстати. Они немножко постояли бок о бок, потом направились к скамейке из красного дерева у столика для пикников. У Рафа скопилась масса вопросов о жизни в кампусе Дарнелла, особенно о том, что касается аспирантов. Лизл была полностью осведомлена на этот счет, поскольку сама защищала здесь докторскую.

Он слушал. По‑настоящему слушал. Что бы ни говорила Лизл, ее интуитивные догадки, ее мнения – все, казалось, было для него важным. Отчасти она оставалась настороже, готовая ретироваться, ожидая, что он улыбнется, извинится и испарится, выведав все, что хотел узнать. Но Раф сидел рядом, задавал новые вопросы, вызывал ее на разговор, приносил ей вина, а себе – бурбон с содовой. Он оставлял ее время от времени, но каждый раз не надолго.

Хотя он был для нее слишком молод – года двадцать три, самое большее, – Лизл почувствовала, что он возбуждает ее. Он источал мужской дух, ощутимый почти как запах. Что бы это ни было, она сознавала, что реагирует на него. Из этого никогда ничего не выйдет, но ей приятно быть рядом с ним. Он скрасил ей вечер.

В ходе всей вечеринки она замечала любопытные взгляды других женщин, когда они проходили туда‑сюда через Двери во дворик. Лизл практически читала их мысли: что самый интересный в компании мужчина делает с распустехой, которая к тому же на добрый десяток лет его старше?

Хороший вопрос.

Она лениво выбирала крекер из вазы с ассорти посреди столика для пикников и потащила один, чтобы съесть.

– Вы всегда так делаете? – спросил Раф, переводя взгляд с печенья в ее руке прямо в глаза и обратно.

– Что делаю?

– Выбираете сломанные?

Лизл посмотрела на крекер, зажатый в пальцах. Половинка. Одна завитушка. Она смутно припомнила, что весь вечер, выбирала сломанные. Она всегда выбирает сломанные.

– Пожалуй, да. Это имеет какое‑то значение?

Он улыбнулся. Теплой улыбкой, обнажившей белые крепкие зубы.

– Возможно. Важно то, почему вы так делаете.

– Ну, мне, наверно, не хочется, чтобы они пропадали. Все берут целые, а сломанные остаются. Они словно старые девы. Когда вечер кончится, их, может быть, выбросят. По этому я их беру.

– Иными словами, вы существуете, подбирая за другими остатки.

– Я бы не назвала это существованием...

– Я тоже. – Раф вытащил из вазы целое тройное колечко и протянул ей. Тон его вдруг стал серьезным. – Никогда не довольствуйтесь остатками.

Заинтригованная и восхищенная его вниманием, Лизл взяла крекер, засмеялась и тут же подумала – чересчур истерично.