– Нет. Мне очень жаль, приятель. Там нет никого живого. Ну, пошли...

Билл снова вырвался, и тут крыша над спальней рухнула, раздался взрыв, взлетели искры и языки огня. Поток жара сшиб Билла с ног.

Тогда он понял, что их больше нет. Он чувствовал, как грудь рвется от боли. Мама... папа... погибли. Должны погибнуть. Спальня превратилась в крематорий. Там никому не выжить ни одного мгновения.

Он не мог больше сопротивляться, и пожарник оттащил его в безопасное место. Он мог только кричать в ночи от горя и яростного бессилия перед пламенем.

Глава 15

Почему?

Билл в одиночестве стоял у двойной могилы под ослепительно ярким на исходе зимы небом. Беспрепятственно льющиеся лучи солнца жарко пощипывали щеки, ощутимо грели грудь и плечи, но не задевали душу. Мартовский ветер пронизывал все вокруг ледяным лезвием, посвистывая между голыми холмиками кладбища Толл‑Оукс, проникал сквозь плотную ткань черных брюк и пиджака.

Скорбящие разошлись, могильщики должны вот‑вот прибыть. По традиции следовало собрать друзей дома на поминки, но дома у него нет. Дом стал грудой черных, подернутых инеем головешек.

Почему?

Билл отделался от всех, кто присутствовал на похоронах, чуть ли не вытолкал их с кладбища. Он выплакал слезы, выместил ярость, колотя по бесчувственным стенам кулаками, покуда они не покрылись синяками и ранами, а теперь хотел побыть с родителями наедине, в последний раз перед тем, как их скроет в себе земля.

Каким одиноким чувствовал он себя в тот момент! Он понял, что подсознательно считал само собой разумеющимся, что родители всегда будут рядом. Умом, разумеется, знал, что оставшиеся им годы можно перечесть по пальцам, но воображал, что они будут оставлять его по одному, один за другим, умирая естественной смертью. Никогда, в самых страшных кошмарах он не предвидел возможности такой... катастрофы. Их внезапный уход оставил зияющую пустоту в его жизни. Где теперь его дом? Он словно бы оказался на воле волн, якорь сорвало три дня назад, и точки опоры уже не найти.

Долгие три дня – два на поминки перед погребением, потом заупокойная месса, и сами похороны нынче утром, – полные горя и сочувствия друзей и знакомых; три дня, в ходе которых он пытался облегчить свою боль, уговаривая себя, что родители прожили долгую, счастливую, полезную жизнь, и не так много времени им оставалось, и ему повезло, что они так долго были с ним рядом. Но все это не помогало. Какое бы утешительное действие ни оказывали подобные рассуждения на всепоглощающее чувство утраты, оно мгновенно улетучивалось при назойливом воспоминании о двух скрюченных обуглившихся телах, которые на его глазах вытащили из‑под руин родительской спальни.

Почему?

Сколько раз он предлагал успокаивающие, притупляющие бромистые препараты скорбящим семьям умерших, обращавшихся к нему с тем же вопросом! Он всегда воздерживался от повторения ерунды, что, мол, «такова Божья воля», что Господь «подвергает живых испытанию» на прочность веры. Жизненные обстоятельства, причуды реальности – вот что испытает прочность веры. Господь и пальцем не шевельнет, чтобы кого‑то испытать. Болезни, несчастные случаи, генетические отклонения, силы природы – вот что губит и убивает людей без всякого вмешательства Бога.

А теперь он, отец Райан, задает тот же самый вопрос, и вопрос этот мучит отца Райана, ибо он понимает, что никогда не мог по‑настоящему ответить на него другим и не сможет ответить себе.

Хотя шеф пожарной компании «Морган» Монро предоставил некоторые объяснения. Во время гражданской панихиды в похоронном бюро он отвел Билла в сторонку.

– Кажется, мы нашли причину, отец, – сообщил он.

– Поджог? – спросил Билл, чувствуя, как в нем закипает злость. Он не имел представления, кому и зачем надо было устраивать поджог, но не мог поверить, что огонь сам по себе так быстро распространился по всему дому.