Если бы Арабелла была в состоянии сосредоточиться хотя бы на минуту, она бы поняла, что все эти слова — результат расстроенных нервов отца, но ее основной слабостью была вспыльчивость, которая всегда причиняла ей много хлопот. Слова отца на какое-то мгновение совсем лишили ее рассудка, и она горячо воскликнула:

— Папа, это нечестно! Это слишком жестоко!

Викарий никогда не был жестоким отцом, некоторые даже считали, что он слишком потворствует своим детям, но подобные слова Арабеллы перешли, с его точки зрения, границы дозволенного. На его лице появилось плохо скрываемое раздражение, и он произнес ледяным голосом:

— Ты допускаешь недозволенную непочтительность в словах, Арабелла, и свойственную тебе скороспелость выводов. К тому же ты проявила отсутствие уважения ко мне — все это ясно доказывает преждевременность твоего появления в обществе.

София ногой толкнула под столом Арабеллу, одновременно взгляд Арабеллы встретился со взглядом матери, в котором она смогла прочесть вместе и предупреждение, и осуждение. Щеки Арабеллы вспыхнули, глаза наполнились слезами, и она, заикаясь, пробормотала:

— Я прошу п-п-прощения, п-папа!

Он ничего не ответил. Мама нарушила неловкое молчание, попросив Гарри не есть так быстро, и затем, как ни в чем не бывало, начала расспрашивать викария о каких-то приходских делах.

— Что ты натворила, — наконец, сказал Гарри, когда молодые люди проследовали в мамину гардеробную и поведали всю историю Бертраму, которому сервировали обед здесь, прямо на диване.

— Я вся полна мрачных предчувствий, — трагически произнесла Арабелла. — Он хочет наказать меня.

— Чепуха! Он всего навсего брюзжит! Вы, девчонки, так глупы!

— Следует ли мне спуститься и попросить у него прощения! О, нет, нет, я не смею! Он заперся в кабинете. Что мне делать?

— Предоставь все уладить маме, — сказал Бертрам, зевая. — Она очень умна, и, если в ее намерения входит отправить тебя в Лондон, ты поедешь!

— Если бы я была на твоем месте, я бы не пошла к нему сейчас, — сказала София. — Ты в таком состоянии, что, скорее всего, произнесешь что-нибудь неподходящее или же начнешь плакать. А ты ведь знаешь, как ему не нравятся подобные проявления чувствительности. Поговори с ним утром, после молитвы.

Линия поведения была выработана, но страхи Арабеллы не исчезли. Свою часть мама выполнила как нельзя лучше. До того, как заблудшая дочь викария смогла произнести хоть слово из своего тщательно отрепетированного извинения, отец взял ее за руку и с мягкой, задумчивой улыбкой произнес:

— Мое дитя, ты должна простить своего отца. Действительно, я вчера был несправедлив к тебе. Увы, мне, который учит сдержанности своих детей, необходимо научиться немного лучше контролировать самого себя.

— Бертрам, лучше бы он ударил меня, — честно призналась Арабелла.

— Господи, разумеется! — слегка вздрогнув, согласился ее брат. — Как это ужасно! Я рад, что не был внизу! Я ощущаю себя последним негодяем, когда он начинает обвинять себя. Чего же ты ответила?

— Я не могла произнести ни слова! Мой голос совсем утонул в слезах, и, как ты можешь представить, я была ужасно испугана тем, что он рассердится на меня за то, что я не в состоянии сдержать свои чувства! Но он этого не сделал. Только представь себе! Он обнял и поцеловал меня, и сказал, что я его дорогая, хорошая доченька, но, Бертрам, это же не так!

— Ну, тебе не следует так уничижать себя, — посоветовал ее прозаичный братец. — Он не будет думать об этом дольше двух дней. Дело в том, что период его дурного настроения уже проходит.

— О да, за завтраком было гораздо хуже! Он не переставал говорить со мной о нашем лондонском плане, знаешь ли, он поддразнивал меня той легкомысленной жизнью, которую я там должна вести, и сказал, что, разумеется, я должна буду писать домой очень длинные письма, даже если я не смогу в них быть полностью откровенной, так как ему будет очень интересно узнать о моих делах.