Вот таких парней я и находил, помогал им деньгами, предоставлял юристов и нанимал сыщиков.

Мотивированный дворянин клещом вцепится теперь во все увиденные польские изыски и использует предоставленные ему возможности. Он за всё со шляхтичей стребует, по полной, даже за девушек из крепостных. За всех отомстит. По Закону.

Когда мы только начали, польская шляхта завопила о «произволе», но документы были железными: показания свидетелей, приказы о конфискациях, даже записи в полковых журналах, где хвастливые уланы описывали свои «подвиги».

Очень живо описывали, если что. Со вкусом. Понятно, что не о крепостных девках писали, а про дворянок. Крепостные не в счёт.

М-м-м… И что я должен сделать? Понять и простить?

Нет, не готов.

К чему я это рассказал. Так просто моё предложение Николаю — объявить ряд польских панов военными преступниками, кому-то из его советников показалось чрезмерным.

Ну-ну. Вскоре полыхнёт Речь Посполитая, тот же князь Константин из Варшавы быстро свалит, а наши войска кровью умоются.

Не лучше ли заранее чистку провести? Тем более, что в этих преступлениях среди поляков, которые нынче обосновались в Варшаве, виновен каждый первый. Мародёрство и беспредельное насилие у них в крови.

Короче, как могу, тушу тот пожар, который вот-вот может разгореться.

Великий князь Константин…

Не, он неплох. Он даже попытался что-то создать, вроде военных округов. Вот только шляхтичей он не устроит. У них своя тематика и мечты.

Беда в том, что польских войск вокруг него больше, чем русских, а русским офицерам Константин старательно внушал, что конфликт Империи не нужен, и его стоит избегать любыми способами.

Довнушался. Когда полыхнуло, половина русской армии просто оказалась не готова к тому, чтобы начать стрелять в повстанцев. Все чего-то ждали, типа, его приказа, но не дождались. В итоге поляки, в недалёком будущем, захватят все арсеналы.

Великий князь Константин Павлович, наместник Царства Польского, был человеком противоречивым. С одной стороны — брат императора, солдат до мозга костей, искренне желавший порядка. С другой — наивный романтик, веривший, что поляки когда-нибудь полюбят Россию, если им дать поблажек.

Проигравшим полякам поблажек дали даже больше, чем своему народу.

Но поляки любили только одно — свою Речь Посполитую. В мечтах. И ненавидели всё русское.

Я это знал. Знал и то, что скоро в Варшаве вспыхнет мятеж. Что русские гарнизоны будут вырезаны, что арсеналы разграбят, а потом поляки начнут вешать тех, кто не успел бежать. Знал, что Константин, вместо того чтобы дать приказ стрелять, будет уговаривать всех «не поддаваться на провокации», пока его самого не вышибут из дворца.

И потому мой разговор с Николаем был жёстким.

— Ваше Высочество, — я положил перед ним папку с документами, — Тут не просто донесения. Это приговор.

Он медленно перелистывал страницы. Списки имён. Описания зверств. Показания свидетелей. Польские офицеры, которые ещё вчера грабили русские деревни, сегодня разгуливали по Варшаве в мундирах с русскими орденами.

— Ты предлагаешь арестовать их всех? — Николай поднял на меня холодные глаза.

— Нет. Я предлагаю их расстрелять.

Тишина.

Потом он откинулся в кресле, постукивая пальцами по столу.

— А Константин?

— Константин Павлович либо согласится, либо отправится в отставку. Польша — пороховая бочка. Если мы не вынем фитиль сейчас, взрывом нам снесёт половину империи.

Он задумался. Я знал, о чём он думает. О том, как Европа завопит о «кровавом деспотизме».