Набожный старичок истово перекрестился.

О выстреле в Никиту Обнорскому сообщил по телефону Сашка Разгонов. Он позвонил прямо из редакции, был сильно возбужден. Андрей сначала даже и не собирался подходить к телефону. Прошедшая ночь сильно его вымотала. Заснул он только под утро. Когда встал – первым делом включил радио. Все каналы сообщали о гибели в Балтийском море парома «Эстония». Количество погибших называлось приблизительное. Последние сомнения отпали – не бред, не сон, не галлюцинация. Он сидел совершенно подавленный… он ни разу не вспомнил о Никите, все еще был там – на грузовой палубе утонувшего парома. Хотелось завыть и напиться. HELP! – звучал в голове голос погибающего судна, да надсадно рычал клаксон выпрыгнувшего за борт трейлера.

Потом позвонил Сашка и сообщил про Никиту. О том, что случилось, Андрей понял раньше, чем Разгонов договорил до конца. «Что происходит?» – думал он. – «Да что же происходит то? Господи! Что они творят?»

– Ранен в голову, – сказал Сашка. – Очень тяжело.

– Нет, Саня… Пуля только задела по касательной. В момент выстрела Никита обернулся, и голова несколько сместилась в сторону.

– А ты… ты откуда знаешь? – удивился Сашка.

– Мне так кажется, – вяло отозвался Андрей. Сашка озадаченно помолчал несколько секунд, потом спросил:

– Поедешь к нему в госпиталь?

– Да, разумеется… сейчас и поеду.

– Там еще какая то женщина была с ним в машине. Тоже ранена. Не знаешь, Андрюха, кто такая?

– Не знаю, – соврал Обнорский. Впрочем, он действительно не знал – догадывался. Но говорить Разгонову об этом не стал.

Через двадцать минут Андрей вышел из дома, сел в «Ниву». Следом за ним двинулся уже привычный эскорт.

После того, как журналист Батонов был выпущен из Смольнинского РУВД, он первым делом зашел в забегаловку и махом выпил сто пятьдесят граммов коньяку. Потом сожрал салат из увядающих овощей и пару омерзительных котлет. В обычных условиях Вова этого есть точно не стал бы. Но оголодал Вова в ментовских застенках… Жрать хотелось сильно. Он съел эту гадость, перекурил и заказал еще водки. Водка была дрянь, еще хуже, чем жратва. Но и ее он выпил с огромным удовольствием. Стресс Батонов пережил не слабый. Возможно, это было самое сильное Вовино жизненное испытание. До сих пор все у него текло гладко, самые сильные, эмоции были связаны с триппером, подхваченным в семнадцатилетнем возрасте.

Выпил Батон водки, маленько отошел и задумался: как жить дальше? Еще час назад ему казалось, что самое главное – вырваться из камеры. Он готов был на все… А матерый оперюга Чайковский, который эту готовность в Вове подогревал, быстро и ловко посадил Батонова на крючок. В крошечном кабинетике он фактически продиктовал Вове ответы для протокола допроса. Батонов сдал трех известных ему наркоманов: среди них оказался и Андрей Обнорский. Дата. Подпись… Все о'кей, Володя. Сейчас пойду к следаку, договорюсь, чтобы вышел ты отсюда.

Сволочь Чайковский, как окрестил майора Батонов, снова отвел Вову в вонючую камеру (эх, знал бы кто, как противно было заходить туда вновь!) и исчез. Его не было всего минут тридцать, но журналисту показалось: вечность! Он даже думал, что мент паскудный опять обманул. Но Чайковский все же вернулся, дохнул на Батона свежим запахом алкоголя и сказал:

– Свободен, Владимир Николаич…

– Са совсем?

– Совсем человек свободен только в морге, господин журналист. Совсем не бывает… В общем, так: я договорился со следаком. Он мужик ничего, с понятием. Отделаешься условным или передачей на поруки…

– Как условно? Я думал, вы дело закроете! – воскликнул Батон.