Шум вокруг двадцати трех убитых шестого сентября потихоньку умолкал. На брифингах руководители ГУВД и горпрокуратуры заявляли настырным журналюгам, что расследование идет полным ходом и у следствия есть очень хорошие перспективы. Заодно разъяснялось, что все три кровавых эпизода никак между собой не связаны. На вопрос о роли в этих делах предпринимателя Говорова отвечали, что у следствия нет никаких оснований связывать имя Виктора Палыча с этими событиями.

Оперы пятнадцатого отдела зло матерились, а Вадим Резаков в сердцах однажды напомнил Кудасову, как тот помешал наемному киллеру поставить точку в карьере Палыча. Никита Никитич посмотрел на Вадима сухими воспаленными глазами. Вадим смутился и пробормотал:

– Да ладно… это я так, к слову.

Он взял папку с каким то делом и убежал. К слову… – подумал Никита. – К какому слову? Сказать по правде, он и сам иногда вспоминал тот эпизод с сожалением. Но вслух об этом не говорил. Чего ж кулаками то после драки?

Никита продолжал названивать Андрею. Безрезультатно. Дома трубку никто не снимал, в редакции городской «молодежки» о местонахождении Серегина тоже не знали.

Вечером в субботу Андрей наконец то отозвался.

– Да, – сказал он в трубку напряженным, не трезвым голосом.

– Ну, нашелся, – выдохнул Никита с облегчением. – Ты где шлялся двое суток, Андрюха? Я тебя ищу ищу…

– В Швецию летал. А что?

Подполковник Кудасов мысленно обругал себя: тоже, понимаешь ли, оперативник. Все варианты перебрал, а вот про то, что в Стокгольме у Андрея есть зазноба, запамятовал.

– Да ничего. Я тебя ищу – с ног сбился. Обнорский молчал.

– Ну, чего молчишь то?

– А чего ты меня искал?

– Ну ты артист, Андрюха. Тут мочилово идет – только держись. А ты уезжаешь в Швецию, не сказавшись… Так порядочные ковбойцы не поступают. – Кудасов помолчал, ожидая реакции Обнорского. Ее не последовало. Никита крякнул и сказал: – Надо встретиться.

– Когда? – скупо спросил Андрей.

– Пожалуй, через пару часов как раз освобожусь. Как?

– Давай завтра в пять, – сказал Обнорский. – Сутки истекают завтра в пять тридцать.

– Какие сутки? – удивился подполковник, но Обнорский положил трубку. Никита рассердился и тоже грохнул трубкой. Поведение Андрея становилось все более странным. За этим могло стоять либо психическое расстройство, связанное с полученными травмами в пыточном застенке Антибиотика, либо… а что, собственно говоря, – либо?

Отработка кавказского следа, о котором намекнул Обнорский, пока ничего не дала. Один слабенький фактик, правда, был. Но следующий день после того, как Колобка и его людей перебили в Кричи не кричи, один пьяный кавказец круто гулял в «Советской» и орал, что отомстит за смерть своих братьев. Звали кавказца Мага, был он представителем маленькой дагестанской народности табарасанцы. Информация была слабой, более того – непроверенной.

Подполковник еще раз перечитал донесение об инциденте в Советской и подумал: надо бы проверить.

Андрей Обнорский стоял у окна. Он с тоской смотрел на черную «Волгу», припарковавшуюся бампер в бампер к его «Ниве». У «Волги» были ментовские номера. Она появилась сразу после его возвращения от Николая Николаевича Наумова. Встала, вывесила удилища антенн. Из приспущенных передних стекол иногда курился дымок, вылетали окурки. Иногда появлялись и сами пассажиры черной машины. Они выходили, разминались… не скрываясь, посматривали на окна его квартиры.

Один, молодой мужчина в коричневой кожаной куртке, показался Андрею знакомым. Он пытался вспомнить, где видел это лицо… и не мог. Но видел определенно.