В моей памяти все еще оставались определенные пробелы, но что-то мне подсказывало, что если начать копать, то я смогу добиться их заполнения.

— Ну, ты, наверное, уже в курсе, что твой отец написал, — сказал я призраку предшественника.

— Да, — ответил он глухо. — Ты не поверишь, но… — на его призрачном лице появилась кривая усмешка. — Я вижу почти все, что происходит в твоей жизни. В моей жизни, — н сделал шаг ближе. — В нашей жизни.

Меня передернуло. Он постоянно наблюдает. Каждый мой шаг, каждое слово, каждая мысль — все это он видит. Словно я актер в бесконечном спектакле, а он — единственный зритель, запертый в темном зале без возможности уйти.

— Я могу тебе чем-то помочь? — спросил я. — Чтобы ты перестал мучаться. Ушел. Растворился в мировой энергии, как это говорится.

Он посмотрел на меня со сложно передаваемой эмоцией на лице.

— Я уже не мучаюсь. Я смирился, — сказал он просто. — Ничего уже не исправить.

— Могу передать ему твои слова, — предложил я. — Сказать ему все, что ты хотел.

Призрак Громова отрицательно покачал головой. На его лице промелькнула тень старой боли.

— Нет. Спасибо. Мне этого не нужно. Мне уже ничего не нужно.

Он снова криво усмехнулся, глядя на светящийся шар в своей руке, на то, как медленно, но неумолимо моя серебристо-голубая аура растворяет его багровую.

— А вот тебе, кажется, уже пора.

Он повернул голову. Я проследил за его взглядом и замер.

Там, где только что была глухая каменная стена, теперь виднелась другая дверь. Новая. Она возникла из ниоткуда, словно всегда была здесь. Деревянная, грубая, покрытая инеем. Прежняя дубовая дверь, через которую я вошел, исчезла. Вместо нее глухая стена.

— В смысле? — вырвалось у меня. — Что это? Как?

— А вот так, — пожал плечами старый Громов. — Я не знаю. Эти двери появляются и исчезают сами по себе. Но что-то мне подсказывает, что эта дверь очень ждет, пока ты ее откроешь.

Я посмотрел на новую дверь. На ней, как и на первой, не было ручки.

— Но как мне ее открыть?

Старый Громов рассмеялся во весь голос. Его хохот заполнил пространство, отражаясь и резонируя от стен.

— Ну, ту же ты как-то открыл, — подметил он.

И с этими словами он отступил на шаг, в самую густую тень в углу камеры. Его фигура начала таять, пока от нее не осталось лишь два тусклых, угасающих огонька глаз. А потом исчезли и они. Я остался один.

Я двинулся в сторону двери.

Бам!

Ее вышибло внутрь. Не открыло, а именно выбило. Поток ледяного воздуха ударил мне в лицо, едва не сбив с ног.

Мне оставалось всего несколько шагов и, подойди я еще буквально на двадцать сантиметров — меня бы размазало по стенке. Или, как минимум, сломало бы руки, нос и челюсть.

Комнату наполнил рев ветра и зимней стужи. Меня чуть ли не отбросило на несколько шагов. Я вскинул руку, прикрывая глаза от летящего в лицо снега и с трудом удержал равновесие.

Когда я снова смог смотреть, то увидел ее. В центре бушующей метели, в вихре снега и льда стояла Лидия. Ее волосы разметались, глаза были закрыты, а лицо было безмятежно, словно она спала.

Я сделал шаг вперед, но порыв ветра был так силен, что едва не повалил меня. Ветер ревел, он сбивал с ног, хлестал по лицу ледяной крошкой.

— Лидия! — крикнул я, но мой голос утонул в реве стихии.

Она не реагировала. Я снова шагнул вперед, наклонившись против ветра, который, казалось, пытался содрать с меня кожу. Шаг за шагом, цепляясь за невидимые выступы в пустоте, я прорывался к ней. Снег слепил глаза, холод пробирал до костей.