Его лицо было болезненно бледным. Серая кожа обтягивала череп, щеки ввалились, под запавшими глазами чернели огромные круги. Он выглядел так, словно не спал несколько недель. Дыхание было поверхностным, прерывистым. Губы — сухие, потрескавшиеся. Я видел, как дрожат его пальцы, сжимающие рукоять трости. Он напоминал восковую фигуру, из которой медленно уходила жизнь.

— Здравствуй, Виктор, — сказал он. Его голос напоминал сыплющийся песок.

— Здравствуй, отец, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Он смотрел на меня не мигая. В глубине его запавших глаз я не увидел ни гнева, ни радости. Лишь бездонную, всепоглощающую усталость. Я не знал, сколько бы мы так еще простояли, сверля друг друга взглядами в этой гнетущей тишине, если бы Андрей Иванович Громов не стал заваливаться вперед, выпустив трость из рук, головой прямо на полированные плиты мраморного пола.

Глава 7

В один миг статный образ главы рода Громовых рассыпался, превратившись в хрупкую, падающую фигуру. Я рванулся вперед, повинуясь чистому инстинкту. Тело, лишенное воли и сознания, летело вниз, и самым страшным был не сам факт падения, а его траектория. Головой вперед, прямо на полированный мраморный пол.

В тот же миг из бокового коридора, откуда тянуло запахом свежесваренного кофе, донесся короткий сдавленный вскрик. Я мельком увидел фигуру женщины в строгом форменном платье прислуги. Она застыла, из ослабевших рук выскользнул поднос, звон которого раскатился по гулкому холлу вместе с дребезгом фарфоровой чашки. Служанка прижала ладони ко рту, ее широко распахнутые глаза были прикованы к падающему хозяину.

Я видел это все словно в замедленной съемке.

Одернув взгляд, я сконцентрировался на одной цели. Я сделал два широких, почти прыгающих шага. Мои руки выстрелили вперед, и я, едва не упав сам, в последнюю долю секунды подхватил его. Я принял на себя всю тяжесть его обмякшего тела, медленно, осторожно опуская его на пол.

Опустившись на одно колено рядом с ним, я, отбросив все эмоции, перешел в привычный режим диагностики. Пульс на сонной артерии нитевидный, частый и аритмичный. Дыхание поверхностное, едва уловимое.

Я приподнял его веки. Зрачки сужены, на свет реагируют вяло. Не инсульт, не инфаркт. Ни запаха ацетона изо рта, ни асимметрии лица.

Вспышка чужой памяти, острая и ясная. Балкон в имении Муравьевых, ночь. И голос графа, произнесенный с тяжелым вздохом: «Я слышал, что старик Громов совсем слабый стал».

Я тогда не придал этим словам должного значения, списав на возраст и аристократические переживания. Но сейчас я видел перед собой наглядное подтверждение его слов. Отец Виктора Громова умирал. Не от конкретной болезни, нет. Он угасал по непонятной мне причине.

— Что с ним⁈ Господи, что с ним⁈ — причитала служанка, подбежав к нам. Она топталась на месте, не зная, что делать, ее лицо было белее мела.

— Это я у вас спросить должен «что с ним»! Кто вы? — спросил я резко, не отрывая взгляда от лица старика.

— Я… я Анна, горничная… — пролепетала она, запинаясь.

— Как давно это с ним происходит? — мой голос был холоден. — Когда началось? Какие симптомы? Говорите все что знаете! Быстро!

— Я не знаю… — она всхлипнула, ее плечи затряслись. — Последние несколько месяцев… он стал слабеть, — запиналась она. — Почти перестал есть. Все время сидел у себя в кабинете, никого не принимал. Врачи приходили, брали анализы, но никто толком не может сказать, что с ним происходит…

— Скорую! — гаркнул я, и мой голос эхом отразился от высокого потолка. — Немедленно вызывайте скорую и личного врача! Кого угодно, кто может приехать быстро!

Если бы я был на машине, то тотчас бы поволок старика в ближайшую клинику.