В таверне поднялся вой. Паника. Женщины завизжали, мужчины, опрокидывая столы и стулья, бросились к выходу. Кто-то заорал: «Стреляют!».

Я рухнул на грязный, липкий пол, и здоровяк тут же навалился на меня сверху всем весом. В нем было явно за сотню килограммов потной и разъяренной плоти. Воздух вышибло из легких. Он не обращал внимания на свою поврежденную руку, действуя на чистом адреналине. Матрос здоровой рукой, которая напоминала стальной капкан, вцепился мне в горло и принялся душить, рыча от ярости.

Его лицо было прямо перед моим — красное, искаженное, слюна брызгает во все стороны. Я пытался сбросить его, упирался ногами, но он был слишком тяжел. Перед глазами поплыли темные пятна. Я хрипел, царапая его руку, но хватка лишь усиливалась.

Я услышал треск дерева. Это Алиса, не раздумывая, схватила стул и со всей силы опустила его на спину моряка. Но тот лишь глухо крякнул, не ослабив хватки. Стул с тоскливым хрустом бесполезно развалился на куски.

Кислорода не хватало. Сознание начало уплывать. Мир сужался до темного тоннеля, и на самом его краю, там, где гасло сознание, я вдруг увидел его. Не физическое тело, а то, что было внутри. Психею. Она не была похожа на тонкие, упорядоченные нити. Это был мутный, багрово-красный сгусток, нить которого тянулась к основанию его черепа.

Моя рука, что до этого пыталась дотянуться до его глаза, сама, повинуясь новому инстинкту, изменила траекторию. Пальцы потянулись не к плоти, а к этому свету. Я вцепился в невидимое, но осязаемое, и с последним усилием дернул.

Моряк не просто закричал. Его тело выгнулось дугой, а истошный вопль был полон не столько боли, сколько неврологического шока. Хватка на моем горле мгновенно разжалась.

Этого мгновения хватило. Я судорожно, словно утопающий, вдохнул и, собрав все силы, нанес короткий, но точный удар в челюсть. Голова здоровяка мотнулась в сторону, и он мешком повалился набок, отключаясь.

Я едва успел перевернуться, пытаясь встать, как услышал топот. Один из его дружков, тот, с беззубой ухмылкой, с ревом кинулся на меня.

Но добежать он не успел. Краем глаза я заметил коренастую фигуру. Это был Торбин. Он неторопливо вышел из-за стойки, держа в руках огромное двуствольное ружье, больше похожее на маленькую пушку, и без лишних слов навел оба ствола прямо в грудь несущемуся на меня матросу.

— Вон, — сказал дварф.

Его голос был тихим, почти спокойным, но в нем звенело столько безжалостного железа, что несущийся на меня матрос замер на полпути. Он медленно опустил руки и поднял их, показывая, что безоружен.

Торбин, не опуская ружья, перевел взгляд на того, кто лежал рядом со мной без сознания.

— И его забери, — все так же тихо приказал он.

Беззубый матрос, бросив на меня полный ненависти взгляд, подошел к своему товарищу. Он с трудом растолкал его, приводя в чувство. Здоровяк застонал, открыл мутные глаза, и его дружок помог ему подняться на ноги.

— Вон. Из. Моей. Таверны, — повторил Торбин, не отводя ружья. — И чтобы я вас здесь больше никогда не видел.

— Ты за это ответишь, — буркнул беззубый, закидывая руку покалеченного товарища себе на плечо.

Не говоря больше ни слова, он потащил грузное тело к выходу, расталкивая последних зевак. Их дружки уже давно испарились.

Я сидел на полу, кашляя и хватая ртом воздух. Голова гудела, горло горело адским пламенем. Алиса и Лидия стояли в стороне чуть ли не в обнимку. В их глазах я впервые увидел не ненависть, а неподдельный страх. Страх за меня. Или, может, за себя? Кто знает, что бы случилось, умри я прямо здесь? Может, наша связь утянет их следом за мной.

Торбин опустил ружье и протянул мне свою огромную, как лопата, руку.

— Я же просил, Виктор. Без кровопролития.

Я схватился за его мозолистую руку и поднялся. Со стороны это выглядело комично.