— Гласительница — я. А не ты. Порт не имеет значения. Джамилю нужен лишь Оракул, и только мы можем не допустить его туда. Действовать будем не насилием. А молчанием. — Она спокойно кивнула. — Мы не допустим, чтобы вся земля была сожжена из-за твоего честолюбия, Ретия. Мы, Девятеро, будем стоять плечом к плечу. И хранить гневное молчание Бога. Перед Аргелином, перед Джамилем. До тех пор, пока этому не придет конец. — Она бросила взгляд на Иксаку и Гайю, пришедших вместе с ней. У них из-за спин выглядывала Крисса, раскрасневшаяся от волнения. — Мы должны действовать сообща. Ты с нами?

Ретия отступила на шаг. Посмотрела на Мирани, на всех остальных. Потом опустила глаза: внизу, в гавани, кишели корабли, над Портом стелились клубы дыма.

— Пока что да, — пробормотала она.

* * *

Слова зазвучали громче. Незнакомые, странные, хриплые. Сетис отодвинул последнюю из красных занавесей и наткнулся на Орфета; музыкант чуть подался в сторону, потом ткнул куда-то толстым пальцем.

Сетис прикусил губу. Ощутил удивленное молчание Алексоса.

Они стояли высоко, на узком балконе. Внизу раскинулся просторный зал, сквозь неширокие окна пробивались косые лучи солнца, и полосы жаркого света застилали взор.

Посередине зала, на каменном возвышении, стояла причудливая конструкция, хитроумная и шаткая. Видимо, она была сооружена из дерева, из тысяч переплетенных прутьев. Непонятно, где их взяли, ведь ближайшее дерево росло в сотнях миль отсюда.

— Гнездо! — ахнул Алексос.

Сетис изумленно всмотрелся. И правда, гнездо. Но не для птицы. Сбоку к нему была пристроена лестница, извилистая, будто состряпанная из кусочков. Она поднималась между хлипкими слоями древесины, между кое-как сколоченными обломками сучьев к уложенной наверху груде сломанных столов и стульев, расколотых ширм, ножек от кроватей, брусков тика и красного дерева, отломанных от какой-то дорогой резной мебели. А на самой вершине, среди подушек, пуха и бесчисленных перьев, возлежало существо, от одного вида которого у Сетиса кровь застыла в жилах.

Исполинская, раздутая, она вяло распростерлась на нелепой импровизированной кровати. Ее платье было расшито перьями, чудовищная черно-красная маска украшена злобным орлиным клювом. Пальцы опухли; даже издалека было видно, что каждый палец обвязан замысловато переплетенными веревками, красными, синими и желтыми, и те же самые нити вплетены в темные грязные волосы. В руках она держала веер, сделанный из темной кожи, и, лениво обмахиваясь, говорила холодным гортанным голосом.

А говорила она с Шакалом.

Глаза Сетиса удивленно распахнулись. Грабитель могил выглядел страшнее смерти. Светлые волосы в беспорядке рассыпались по плечам, на лице краснел свежий порез. Лису было еще хуже: он корчился от боли на полу и никак не мог подняться. Их посадили в нечто вроде клетки, сооруженной из слоновьих бивней, а может быть, из костей какого-то животного. Животного ли? Сетис сглотнул подступивший к горлу комок. Кости походили на человеческие.

А вокруг стояли люди в уродливых птичьих масках. Их одежда была расшита перьями, но всё же это были люди, и в руках они держали копья с острыми наконечниками из камня, а может, из какого-то стекловидного минерала.

Орфет почесался и шепнул себе под нос:

— Ну, и кто из нас попал в беду, повелитель воров?

Шакал схватился за прутья клетки.

— Я понятия не имел, — с трудом говорил он, — ни о вашей религии, ни о ваших ритуалах. Мы не знали, что птицы для вас священны. Мы просто хотели раздобыть чего-нибудь поесть.

— Вы воры.

Даже издалека Сетис увидел, что Шакал приподнял бровь.