— И, поднявшись на борт этого твоего корабля, ты сразу забудешь нас, театр, сцену, публику и так далее? Уплывёшь в свою настоящую жизнь, а мы будем смутным воспоминанием твоей беспутной молодости? — Фаль говорит в шутку, но Завирушка чувствует нотку грусти в её голосе.

— Тебя я точно не забуду, — обнимает она гномиху. — У меня ещё никогда не было настоящей подруги.

— Знаешь, что я скажу тебе как подруга? — серьёзно отвечает та. — Живи здесь и сейчас. Кто знает, попадёшь ли ты на свой корабль. Жизнь непредсказуема и полна сюрпризов. Глупо просидеть её в ожидании чего-то «настоящего». То, что происходит сейчас — это и есть твоя жизнь. Меня всегда удивляло, как легко вы, короткоживущие, относитесь к своей крошечной жизни… Казалось бы, ну сколько вам отведено? Семьдесят? Восемьдесят? Молодость вообще пролетает так, что и не заметишь, а ты всё ждёшь, когда «настоящая жизнь» начнётся. Алё, да она закончится быстрее, чем ты заметишь!

— Слушай, — озадачилась вдруг Завирушка, — а сколько тебе лет? Прости, если это неделикатно…

— Всего-то сто восемьдесят три. Интересоваться моим возрастом станет неделикатным лет через сто или сто пятьдесят.

— А сколько это…

— В человеческих? Ну, можешь считать, что по-вашему мне двадцать с небольшим.

— Не так уж ты, выходит, меня и старше, — рассмеялась Завирушка.

— Эх, а ведь могли бы в куспидатах купаться! — потягивается, выгибая спину, вылезший из фургона табакси. — Был бы сыт, пьян, и нос в сушёной валерьянке. Так нет же, бежали от собственного счастья так, как будто колбасы кусок со стола спёрли.

— Ты и сам был не против, — напоминает Пан.

— Каюсь, — согласился Рыжий Зад, — фортуна повернулась к нам лицом слишком внезапно для тех, кто долго привыкал созерцать противоположную часть её анатомии. Нервы сдали. Но в следующий раз я буду готов. Столица, жди нас!

До Всеношны, столицы Чела, оставался ещё день пути, и мысленно все были уже там.

— Франциско.

— Да, господин?

— Когда мы приедем?

— С тех пор, как вы спрашивали в прошлый раз, господин, прошло примерно полчаса. На это время и сократилось ожидание.

— Между мной и моим вином по-прежнему много миль! — горестно воскликнул Полчек.

— Мы неуклонно приближаемся к нему, господин.

— Как вы думаете, — спрашивает Кифри, — столица будет к нам так же благосклонна, как Жерло?

— Вот ещё! — фыркает в бороду Пан. — Там плевать хотели на провинциальных звёзд. Пока тебя не знают столичные антрепренёры, ты никто и звать тебя никак. Начинать придётся с самого низа, причём, буквально — во Всеношне чем выше, тем круче, а самый писк — Верхний Архаизм с его роскошными залами.

* * *

— Как странно, — замечает Завирушка, вглядываясь в дорогу с высоты седла.

— Что именно? — спрашивает, встряхнувшись, задремавшая под мерную раскачку ленивца Фаль.

— Фургон! Тот самый фургон давешних менестрелей. Он раньше ехал за нами, помнишь? А теперь едет навстречу!

— Может, они вчера тоже уехали, а теперь решили вернуться? Надеются, что без нас им повезёт больше?

— Мне они не очень-то понравились, — поёжилась Завирушка. — Недобрые какие-то.

— Мне кажется, ты права, — согласилась Фаль, — и то, что они делают сейчас, мне не нравится ещё больше.

Фургон впереди разворачивается боком, перегораживая дорогу, из него выпрыгивают «Развесёлые менестрели», но отнюдь с не лютнями и дудками, а с мечами, луками и кинжалами.