Глава 13

Ясеневое чудо

В погребах обители Света Милосердного всегда царила прохлада. Там в летнюю жару не прели овощи и фрукты, по три дня не кисло молоко, сидр не грелся и приятно щекотал пересохшие от молитв и работы монашьи глотки. Зимой даже лютые морозы не проникали в глубину подземелья, и лежали варенья-соленья непорчеными в кладовых, зрели бледные сыры, набирались крепости и вкуса тонкие вина — ярлов подарок настоятелю.

Но человек — не картошка. Хотя на третий день сидения на сырой земле Найду стало казаться, что и у него бока и бедра проклюнулись белыми нагими отростками. Штрафная камера, куда его бросили, была земляным мешком пяти шагов в длину, одного в ширину — в дальнем конце и трех — у стены с дверью. Окон здесь не предусматривалось. Отхожим местом служило погнутое ведро, определимое в кромешной тьме по едкой вони. Но мучительней всего было не отсутствие света, не одиночество, не голод, не холод, въедавшийся в самый мозг костей, а воспоминание о пережитом унижении.

Наверное, Найд мог бы избежать порки. Не возвращаться в обитель. Расписать настоятелю, как спасал Ноа. Не брать вину монашка на себя. Только ведь он обещал пареньку, что они сбегут из монастыря вместе — по весеннему теплу. А узнай отец Феофан о попытке самоубийства, Ноа за страшный грех ждало бы наказание похуже плетей. Найду же удалось отмазать послушника и от них. Ему не составило большого труда убедить преподобного в том, что он, Анафаэль, подбил монастырского дурачка на проказу, а паренек и сделал, как было сказано, сам не понимая, что творит. За «чистосердечное признание» Феофан даже скостил подстрекателю десяток ударов. После чего тому осталось пережить сорок.

Воспоминание о самом наказании было нечетким, наплывало смазанными обрывками, подкрадывалось в самый неожиданный момент, как бы Найд ни гнал его от себя.

Бормотание проповеди, усиленное высотой Зала Капитулов. Черные ряды иноков и послушников с белой полосой опущенных лиц. Холод, вцепившийся в спину и плечи, когда чьи-то руки стянули подрясник и хитон. Врезавшаяся в запястья веревка, боль, растягивающая позвоночник. Другая веревка, вся в толстых узлах, заранее замоченная в лохани с соленой водой. Голос отца Феофана, ломкий, как первый лед:

— Ноа, изгонишь ли ты тьму из членов грешника?

Всхлипывания где-то сзади, возня, приглушенные возгласы.

— Я изгоню, отче! — Возбуждение ломает тенорок Бруно.

«Крыша, дерево… Наверняка он!»

— Брат Евмений, — холодно приказывает настоятель.

Внутри все сжимается. С веревки капает на пол. Ледяные брызги ударяют спину первыми.

— А-а-а!

Найд глухо застонал, сжимаясь в комочек и тыкаясь в землю пылающим лбом. Ведь обещал себе не кричать! Только не у всех на глазах, только не в угоду мастеру, любившему собственноручно наказывать нерадивых и строптивых. Но Евмений был опытен, клал удары с неровными интервалами, все по новому месту, да с оттягом, давая соли въесться во вспухшую кожу.

Анафаэль корчился на полу, зажимая голову руками. За пару дней спина поджила, но вот в сердце образовалась кровоточащая рана. Как ему теперь снова работать под началом брата Евмения? Или подносить краски Бруно? «Уходить. Надо уходить, — билось в виски под пальцами, но упрямый голос внутри возражал: — А Ноа?! Разве выдержит он многодневный переход по лесу, где вот-вот ляжет снег?»

И снова карусель привычных мыслей подняла Найда на ноги и заставила метаться по земляному гробу, то и дело натыкаясь на ведро.