Мне показалось, что он невзлюбил учёного.

— Пара слов. У них сплошные гласные, например, «оуууаа-у» — хочу есть. «Ауай!» — остановись. Хотя куда больше они передают телепатически, а тут пока контакт не такой — да и клетка глушит. А что до жалости — человечество всю свою раннюю историю только и делало, что истребляло своих ближайших родственников, они ж конкуренты, стало быть. Архантропы синантропов, кроманьонцы неандертальцев… Эти пока не очень понятно, чьи и откуда, потому что геном их вообще показывает какую-то несусветную дичь — но, получается, тоже конкуренты. К тому же и сенситивные.

— То есть вы — за истребление?

— Почему же, вовсе нет, это нехорошо, плохо так делать! Был бы у нас голоцен — зажарили и съели, а так — вот, на изучение везём, будет жить в просторном помещении, надеюсь. Но, иногда, конечно, случалась у древних людей и ассимиляция. Скрещивание и гибридизация. По одной из версий, грино-аустралийский расовый подтип у аборигенов, ну, знаете, которые такие зелёненькие — это вот, от смешения древней аустралийской расы с такими прекрасными барышнями.

— Выходит, сударь, в сфере ваших научных интересов эксперименты по гибридизации? — Сид рискнул ещё смелее пошутить.

— Боже упаси! Я учёный, а не извращенец какой-то. Да и невеста у меня есть, вполне, должен сказать, человеческая, да. Мне, конечно, наш достопочтенный князь толком целей сопровождения не описал. Но, подозреваю, что её где-то там в Москве тоже ждёт мальчик-лесовик, и они хотят получить чистокровных лесовиков-детишек с российским подданством.

Станислав Володимирович рассказывал очень много — что потомок обедневшего дворянского рода, сосланного сначала в Читу, а затем в колонии, что во Владивостоке у него есть невеста, историк, всё собирающаяся переехать в Аустралию. Разговор плавно перешёл в плоскость обсуждения гендерных ролей в разных сословиях и примитивных народностях, об экспедициях, затем я немного рассказал о своей поездке в Зеленогорье.

Во время очередной кормёжки и уборки в клетке Снегурочки, которым занимался крепостной, а мы втроём наблюдали, Самира спросила у Дробышевского:

— А как вы поняли, что у вас есть навык разговора с другими существами?

— Сначала учил языки и невербальное поведение. А потом… не буду говорить, с каким именно животным, потому что, надо сказать, служебная тайна — то внезапно понял язык…

Мы ехали на север больше двенадцати часов, и прибыли в Змеинобережный Край затемно. Пару слов стоит сказать и о железной дороге — я бы хотел поделиться рассказом о невиданных красотах, которые виднелись из окна, но почти весь путь, все полторы тысячи километров за окном виднелась высокая, в метров пять высотой, каменная стена, из-за которой лишь иногда виднелись верхушки нависающих с правой стороны деревьев. Такая же стена была и с западной стороны, со стороны саванны. Иногда поезд пролезал в туннель, иногда забирался на мост, а через каждый десяток километров стену прервала небольшая башня-бастион, стоящая над тоннелем.

Чем севернее, тем жарче и влажнее становилось. Когда солнце село, джунгли обступили со всех сторон. Лишь в самом конце стена исчезла, и вдоль дороги протянулись поля с деревнями и огнями мелких поселений — здесь была уже вполне колонизированная территория, которой наше отечество владело уже больше полутора веков.