Ульф сказал, что беда большая случилась. И поговорить о том нужно ему со всем селом, чтобы все знали. Дескать, тинг собрать надо.

    Дедушка Рагнарис отозвался, что где Ульф - там и беда, так что удивляться нечему. И добавил ехидно: понимает он, конечно, невдомек великому воину Ульфу, из рабства вандальского бежавшему, что у достойных людей страда в разгаре. Все бы ему, великому воину, будущему скамару Ульфу, по тингам глотку драть да в одной шайке с вандалами бродяжничать. Или до того поистаскался Ульф, что забыл - хлебушек-то с хрустящей корочкой на деревьях не растет, а в речках пиво не плещется. Все это трудом достигается, напомнил Ульфу дедушка Рагнарис.

    Ульф только зыркнул злобно, но смолчал.

    Тогда дедушка Рагнарис на спутников ульфовых головой мотнул. Спросил: мол, эти тоже с тобой?

    Ульф сказал дерзко:

    -  Со мной!

    Дедушка Рагнарис проворчал:

    -  Небось, такие же бедоносцы, как ты.

    На то Ульф сказал, что насчет бедоносцев не знает, но один из них кузнец.

    Тем временем спутники ульфовы спешились и ближе подошли, коней в поводу ведя.

    Который из двоих кузнец, я сразу понял. Лицо у него темное, с копотью въевшейся, и руки такие, что вовек не отмоешь. Оттого и волосы снежно-белыми казались, и густые, сросшиеся брови. Нос у того кузнеца с широкими ноздрями, будто не то принюхивается, не то гневается. Грудь бочкой, ноги кривые. На прокопченном лице диковатые глаза посверкивают. Я сразу эти глаза запомнил, потому что они покрасневшие были, как будто кровь близко подступает.

    Впрочем, кузнеца из двоих угадать - семи пядей во лбу не нужно было быть, потому что второй из спутников ульфовых девкой оказался. Я таких прежде и не видывал.

    Дюжая девица ростом с воина, одетая как воин и вооруженная как воин. Сама белобрыса, глаза серые, холодные, рот будто мечом прочеркнули - тонкий и прямой. На кой она такая Ульфу сдалась?

    У девицы на щеках углем руны начерчены. Потом уж я узнал - мстить она хотела и о том богов оповещала. На одной щеке руна размазана. Пот, видать, отирала и не заметила, как знак порушила.

    Старейшины наши как спутников ульфовых разглядели, так аж зашипели от злости. Хродомер Рагнарису учтиво молвил, чтобы сам разбирался с гостями, которых сынок дорогой к нему в дом привел, а уже потом к остальным на погляд вел, ежели жив еще останется. Не иначе, как долго по весям шастал, пока таких вергов выискал. Небось, их ни одна стая скамарская не брала, одному только Ульфу и пригодились. И вечно-то Ульф, как собака в репьях, отребьем себя обвешивает.

    Рагнарис хотел было Хродомеру возразить, уже и краской налился, и рот раскрыл пошире, да Ульф опередил его. Никакой почтительности в Ульфе не осталось (и прежде-то немного ее было). Руку на рукоять меча положил, а Хродомеру собачий лай прекратить велел и выслушать, что ему, Хродомеру, опытные люди скажут.

    Что-то пережил Ульф такое, что и на Хродомера бы руку поднять не побоялся.

    Слава об Ульфе и прежде такая ходила, что никто с ним драться бы не захотел. И потому замолчали, дали Ульфу сказать.

    -  Звать их Визимар и Арегунда, вандалы они. А дома у них нет.

    Рагнарис затрясся и глаза опасно сощурил - не любил вандалов. Тем более - бездомных.

    Но Ульф опять упредил его, добавив:

    -  Не сегодня-завтра и мы такими станем.

    Дед наконец дар речи обрел. Будто запруду прорвало, когда заревел страшно и зычно:

    -  Ничуть не сомневаюсь, коли такое вандалище да с такой вандалицей к нам под крышу привел.