Видно, хотел наедине расспросить его обо всем. О чем они говорили, неведомо, а только переругались почти сразу - и в крик.

    Тут уж мы все проснулись. Да и как не проснуться, когда такие голосистые петухи на все село горланят.

    Ульф орал (и лицо у него подергивалось), что пока Рагнарис с Хродомером гордость свою тешили и друг перед другом хвосты распускали, сколько лет впустую потеряли. Он, Ульф, еще мальчишкой был, когда понимать начал - давно пора насыпь возводить и тын ставить.

    Дедушка же кричал, что Ульф что мальчишкой, что нынче - одно только и понимает, как без портков из собственного дома сигать и то в плену, то в рабстве околачиваться. Больно много пользы роду нашему от доблести такой.

    Ульф же оскорбления к сердце не подпускал, ибо совсем об ином думал. Подворье хродомерово укреплять нужно, ибо самое большое оно в селе, стоит на возвышенном месте. И колодезь там есть. Вот что нужно делать, а не старые обиды ворошить, будто прошлогоднюю солому.

    Дед вопил неистово, бородой тряся: не пойти ли, мол, прямо сейчас к Хродомеру, подворье ему укреплять, а заодно и по хозяйству пособлять? Может, сынок мой Ульф, коли ты такой рачительный, отца своего отправишь Хродомеру задницу лопухом после большой нужды вытирать? Так и скажи. Или для себя эту работу бережешь? Берись! Дело прямо по тебе. Все равно на другое не способен… А так, глядишь, быть тебе правой рукой Хродомера. Той, что он у себя в заднице ковыряет, когда задумается.

    И дыхание переведя, Ульфа нападением с неожиданной стороны изумил:

    -  Думаешь, не догадываюсь, какие козни строишь? Думаешь, отец не проведает, с какой думкой в родное село воротился? Думаешь, стар, мол, отец, глуп, из ума выжил? Обведу-ка я его, дурака, вокруг пальца!

    Ульф так поразился, что ни слова не сказал. Самому, видать, любопытно стало: какая такая тайная думка, помимо той, что отец из ума выжил?

    А дедушка Рагнарис надрывался, от натуги приседая:

    -  Неужто я не вижу! Истаскался ты, побродяжил, в походах притомился, ныне отяжелел, на землю сесть решил. Сесть-то решил, а совести-то нету. Тасканьями совести не наживешь, ту, что была - и ту всю растрясешь по чужим-то людям. Пришел в родимое село, а отец-то старый, за благочиние держится. Ты уж и слово это, поди, забыл. А отец - держится! Держится! - с торжеством повторил дедушка Рагнарис.

    Ульф молчал.

    А дедушка продолжал, все больше разъяряясь:

    -  Да, отец твой Рагнарис из ума выжил. Но не до конца выжил. Не до конца! И за благочиние - обеими руками, обеими руками держится! И зубами держится! А тебе, бессовестному, благочиние - как кол в задницу! Тебе при благочинии на земле вольготно не раскинуться! Тебе такого тестюшку подавай, у которого о благочинии и думать забыли! А еще лучше - чтоб из ума выжил, не так, как отец, - а полностью. Тут ты угадал, Ульф. Тут ты попал, куда метил. Правильно целил, правильно попал. Молодец, Ульф. Молодец!

    Ульф аж рот раскрыл. Любопытство глодало его так, что он обижаться забыл. Слушал, млел от ожидания - что такого дед Рагнарис измыслил?

    -  Вижу, на кого глаз положил. Вижу, кого прибрать хочешь. Брустьо, грудастая бесстыдница, титьками долгими тебя захомутала! Хродомер нарочно ее к тебе подсылает. Он-то полностью из ума выжил, а о благочинии если и ведал что когда-то, так давно все перезабыл. В колодце утопил. Тьфу!

    При мысли о колодце дед затрясся и плюнул несколько раз. Ульф онемел. А дедушка продолжал наседать, наскакивая на Ульфа по-петушиному:

    -  Да, да! Не вороти нос-то! Знаю, что на уме у тебя, бесстыжего! Хочешь Брустьо взять в жены, Хродомеру зятьком сделаться! Небось, второй колодец у него на подворье выкопаете, глубже первого.