-  Двадцать лет колодец стоит и пьют из него воду, - сказал Ульф.

    -  Пьют и дрищут уже двадцать лет, - сказал дедушка Рагнарис.

    Тут Ульф глаз свой выкатил и заорал не хуже дедушки, когда того священная ярость охватывает: что поедет он, Ульф, в бург к Теодобаду, пусть даст Теодобад воинов в помощь. Хватит языками молоть. Был он, Ульф, в селе вандальском, когда чужаки его жгли, и не хочется ему, Ульфу, снова такое видеть.

    Мы думали, что дедушка сейчас Ульфа прибьет за такую дерзость с отцом. Но дедушка Рагнарис проворчал только:

    -  Если ты умный такой, что вандалам в рот смотришь, то скажи - отчего твои прекрасные вандалы у себя в селе тына не поставили?

    -  Был там тын, - отвечал Ульф сердито, - да далеко поставили. Отрезали их чужаки от тына. Потому и говорю, что у Хродомера ставить надо.

    С минут дед стоял насупясь, в землю смотрел. Потом молвил:

    -  Нечего тебе, бедоносцу, в бург таскаться. Тебя Теодобад и слушать не станет. Я поеду. Уж меня-то он послушает. Еще отец его, Аларих, когда мы только село здесь ставили, думал, как бы укрепить его насыпью и частоколом. И обещал перед всей дружиной помочь нам в этом. Да только погиб не ко времени и похоронен там, где крепость хотел городить. Оттого и несогласие пошло между мной и Хродомером.

    И проворчал еще дедушка Рагнарис:

    -  Крепите, крепите хродомерово подворье. Моргнуть не успеете, как начнете под хродомерову дудку плясать. И пить только из его колодца будете. Тут уж по всей округе лопухов не хватит.

    На это Ульф улыбнулся и сказал: поглядел бы он, Ульф, на такого человека, под чью дудку он, Ульф, плясать будет.

    И мне почему-то страшно вдруг стало за Хродомера.

    Едва лишь Ульф с дедом разошлись, я к дяде Агигульфу подошел, улучив момент, когда тот мочился и вид имел благостный - голову поднял, на небо утреннее глядел, мечтанье во взоре затаив. И спросил я у дяди Агигульфа насчет того амбарчика, который дедушка Рагнарис в священной ярости разметал. Неужто правда такая ярость в дедушке была?

    Дядя Агигульф тесемки на штанах затянул, рубаху опустил, бороду поскреб и молвил наконец:

    -  Истинная правда.

    Помолчал, снова на небо глянул, а после обронил еще:

    -  Из столетних дубов амбарище тот был сложен. Чтоб великие урожаи вмещать.

    Я спросил тогда:

    -  Где же бревна те?

    Ибо бревно от такого дерева - драгоценность великая.

    Дядя Агигульф отвечал, что бревна дедушка Рагнарис в землю вбил, так что и не видать. Они в хель просунулись и там сверху торчат. Дедушка потом долго с племенем мертвых объяснялся - возмутились на него, что чертоги им попортил. Еле умилостивил, двумя кабанами кое-как откупился. Такой переполох в хеле поднялся! И в хель пошел дедушка Рагнарис самолично на ущерб, им учиненный, смотреть. Где шибко просел свод, подпер сваями. Неровен час обрушится, шутка сказать!..

    Вот какова была священная ярость дедушки Рагнариса.

    И добавил дядя Агигульф, что всякий любимец Вотана такой священной ярости удостаивается.

    И, живот почесывая, в дом пошел - мать наша Гизела звала нас уже к трапезе.

    За утренней трапезой дядя Агигульф поминутно зевал, чуть челюсть не вывихнул. Мне тоже спать хотелось.