Гранит — порода весьма и весьма твердая. Когда я, сняв с себя все оружие и снаряжение, начал долбить острием камень, то понял, сколько трудов стоило Эрлиху пробить 30 ярдов за семь с половиной лет. Топча его кости, рассыпавшиеся в желтоватую труху, я представлял себе, как он с раннего утра до позднего вечера по кусочкам откалывает гранит и, отмерив пройденный за день участок, возвращается к своим сокровищам. Надо же! Семь с половиной лет этот несчастный наци был обладателем состояния большего, чем весь бюджет гитлеровской Германии! Он мог мочиться в золотые горшки, расшить свой эсэсовский мундир изумрудами и жемчугом, сделать себе панцирь из серебра или золота… Никто ему бы в этом не помешал. Он был безраздельным владыкой этих сокровищ, но увы — ни одно из них он не мог съесть или продать, чтобы купить лишнюю банку мясных консервов. Если бы кто-то явился и предложил ему ящик с сухарями — он обменял бы его на бочку с изумрудами, а бочку соленой сельди — на бочку с золотым песком. Вот такова цена вещей!

То, что моя работа бессмысленна, я понял с первого удара, когда острие кирки выбило из гранита кусочек весом в две унции — не более. Тем не менее я бил, бил, бил, бил, отводя душу, пытаясь усталостью заглушить страх. Взмокнув, как мышь, я прикинул: мне удалось за полчаса углубиться не более чем на пять-десять дюймов. Передохнув, стал бить снова, откалывая все такие же маленькие кусочки. Еще перерыв, еще серия ударов. Бренные останки Эрлиха скрылись под кучкой щебня, который я отколол от стены. Все сильнее и сильнее меня охватывало чувство безнадежности.

Застрелиться я бы мог неоднократно. Во-первых, было много патронов, во-вторых, три ствола, а в-третьих, желания продолжать жизнь до упора не было совсем. Я уже поглядывал на «парабеллумы», и если что меня по-настоящему останавливало, то не мысль о Божьей каре за самоубийство, а вид черепа Эрлиха с большим проломом на месте выходного отверстия. Мне очень не хотелось, чтобы мой труп выглядел также.

Я долбил уже третий час, а может быть, чуть меньше. Что меня заставляло продолжать это бессмысленное занятие — неизвестно. Наверно, Господь Бог. Только Божьим промыслом я смог бы объяснить то, что затем произошло. После очередного удара тяжкий треск вдруг раскатился по нашему с Эрлихом туннелю. Глубокая трещина вдруг пробороздила каменную стену, но и это было не главное. Сквозь щель забрезжил неяркий свет.

Я немного не поверил, но сил у меня от этого прибыло. Удары мои стали настойчивее и сильнее. Вскоре от одного из них гранитный кусок весом в добрых десять фунтов упал не к моим ногам, а куда-то наружу. Еще тремя ударами, нанесенными с такой яростью, будто я был рыцарем, убивающим дракона, в перемычке появилась дыра, в какую я мог просунуть голову.

Свет шел из отдушин какого-то мирного подвала, где стояли ведра, щетки, ящики с гвоздями и пластиковые бочки с цементом и краской. Прямо перед моими глазами была лестница и небольшая дверь. Не думаю, что воздух в этом подвале был свежим, но лично мне он показался пьянящим и насыщенным кислородом.

С удвоенной силой я принялся крушить гранит, расширяя пролом, и через какие-нибудь двадцать минут смог протиснуться в подвал, взбежать по лестнице и одним ударом плеча высадить хлипкую деревянную дверь вместе с петлями, замком и частью филенки.

Яркий дневной свет меня чуть не ослепил, а свежий, пахнущий морем и джунглями воздух замутил сознание. Я даже вынужден был сесть, до того кружилась голова. Когда свет перестал резать мне глаза, я огляделся и обнаружил, что нахожусь в лагере ооновских бразильцев. Подвал, в который я прорубился, находился под приземистой постройкой, ярдах в пятидесяти от флагштока, где реял голубой флаг Мирового Сообщества. Чуть дальше был вертолетный круг, где маячил вертолет с буквами «Ю Эн», а еще дальше — ангар, в котором, как я помнил, ребята Соледад заперли бразильцев и индийца-инспектора.