Я бы их пожалел, да ничего им эта жалость не дала бы. С помощью двух еще крепеньких стариков труп был занесен в дом. Хозяйку дома успокоили соседки стаканом первача, и мы смогли с ней поговорить. Прозывалась она Трюмкиной Анной Семеновной, сорока пяти лет, дом достался от покойного муженька, с Карповым Наум Наумовичем знакомство завела по симпатии, работала в буфете, чем он занимался ей неведомо, наезжал раз в недельку, отдохнуть душой и телом, да в баньке попариться; мужик-то был добрый и не жадный был, был-был, ох-ох, касатик ты ж мой… — Всегда один наезжал? — Один-один. — Вы уверены? — и показываю фотографию господина Нестерового. — Знакомый, — рассматривает фото. — Я его видела, а вот где видела? — Надо вспомнить, Анна Семеновна. — Вроде он, только тут он какой-то староватый, что ли, — рассуждает. — В буфете и видела, — говорит. — И одного, и с Наумом захаживали. Коньячку вовнутря и начинай говорить про этих, про картавеньких. «Староватый», это меня задевает, но не настолько, чтобы обратить на это внимание. Задаю вопросы о школьном ранце? Откуда он и почему хранился в доме? И что сказал Карпов, когда приехал за ним? По словам хозяйки, Наум за последние две недели взвинченным штопориком ходил, неприятности, говорил, на работе; а ранец привез, дай Бог память, как дня три назад. Не удивилась — у Карпова в дому свое местечко, там книжки, газеты, патроны для ружья. — Где это местечко? — Там, — указывает на лестницу. — На втором этаже. — А что он говорил, — напоминаю, — в последний раз? — Что говорил? Еду, говорит, вызывают срочно. — Куда? — Да в Москву, — отвечает простодушная женщина. — Куда ж еще? Действительно, в нашу белокаменную ведут все дороги. Это становится интересным. Не найдем ли мы ответы на некоторые наши вопросы, взошедши на второй этаж? По крутой скрипучей лесенке поднимаемся наверх.