Толчок. Оторванный лист. Новая карта. Город на берегу залива.

— Зона в три-четыре километра — средние разрушения. Половина станет непригодна для дальнейшего использования.

Толчок. Город-порт на побережье.

— Зона умеренных и слабых разрушений — до восьми километров.

Толчок. Ольга узнала Варшаву.

— Десять километров, зона летальных ожогов и пожаров.

Толчок. Просто линия укреплений времен Империалистической войны.

— Пятнадцать километров — зона летального поражения всего живого тем самым новым излучением.

Ольга смотрела на карту, где были схематично изображены десятки тяжелых дзотов, батареи, линии окопов. Девушка не могла не представлять людей, что могут вот так мгновенно найти свою смерть. Это было страшно. Она бросила взгляд на военных — те были задумчивы. На Иоффе — у того дрожали от волнения губы.

— Это только те опасности, о которых нам известно вот прямо сейчас, — нарушил ужас и очарование момента Антонов. — В будущем, уверен, мы узнаем еще немало страшного об этой новой силе… Если я, конечно, вам только что не наврал.

— Что⁈ — мгновенно покраснел от ярости второй сопровождающий Мерецкова с одним ромбом на воротнике.

— А вы соврали? — Мерецков выразился немного спокойнее, но и в его взгляде сейчас не было ни капли сочувствия к студенту. Ольге снова захотелось ругаться.

— Я — нет, — Антонов же был невозмутим. — Но в таких делах не стоит верить только словам, поэтому-то мы и готовили тот эксперимент в первой комнате. Прошло уже пятнадцать… — он бросил взгляд на часы. — Почти двадцать минут, так что мы можем сходить и на деле убедиться, работает ли то, о чем я рассказывал.

И снова Ольга была вынуждена мысленно согласиться с тем, что студент сработал неплохо. Если бы просто всех пригласил, интерес был бы один. А сейчас, подогретые недавней злостью, военные прямо-таки жаждали лично проверить итоги эксперимента… Девушка вынуждена была выйти последней, последней же она увидела и результат. Крыса в отдельной клетке была здорова, ту же, что стояла перед излучателем, несколько раз вырвало, один раз с кровью. Она еще двигалась, но дерганые движения, припадания на правую лапу и иногда пробегающая по телу дрожь не оставляли сомнений — с животным было что-то очень и очень не то.

— Она еще ходит, — голос Антонова звучал сухо, безучастно. — Она еще дышит, слышит наши голоса и даже, возможно, о чем-то думает… Не знаю, умеют ли крысы мечтать. Но она уже мертва. Без шансов.

Ольга никогда не считала себя чувствительной. Более того, ее тренировали не обращать внимание на эмоциональные позывы, но сейчас ее горло свело от отвращения. К прибору, что это устроил, к Антонову, что так спокойно об этом говорит, к крысе, что просто умирает и подтверждает появление на Земле какого-то нового невероятного страха, от которого волосы на затылке встают дыбом.

— Третья клетка, — Антонов, казалось, был единственным, кого происходящее совершенно не касалось. — Напоминаю, животное здесь было защищено свинцовой стеной и бетонной перегородкой.

Он одел длинные до локтей перчатки и вытащил сначала похожий на сталь лист, а потом с некоторым трудом поднял ту самую бетонную плиту… Несмотря ни на что, в Ольге до последнего жила вера в бетон и сталь. Третья крыса просто обязана была выжить, чтобы она могла спать спокойно, но… Той было даже хуже, чем второй. Рвота, конвульсии, она уже даже не двигалась, а просто смотрела на нее, Ольгу, своими черными немигающими зрачками.

— Прошу прощения, — девушка могла сдержаться, ее учили, но… Она вспомнила, что играет обычную студентку, и просто не стала отказывать себе в маленькой слабости.