— Я здесь главный! Я говорю, когда вы работаете, а когда отдыхаете!

Я почти что готов был зааплодировать храбрости надзирателя, старавшегося сохранить порядок любыми способами, но, в виду того, что никто к работе возвращаться не собирался, рыл себе все большую яму.

— А ты в этом уверен? — Я подступил ближе к нему, уперев руки в бёдра и щуря глаза как можно более провоцирующе.

Он расстегнул кобуру, но не отступил.

— У нас с тобой что, будут проблемы? — спросил он, кладя руку на пистолет.

— А вот это от тебя зависит.

В этот раз смех и подначки эсэсовцев стали ещё громче. Надзиратель быстро окинул взглядом собравшуюся толпу, оценивая ситуацию и медленно отступил назад.

— Возвращайтесь к работе, — буркнул он, бросая на меня последний взгляд.

— Я не слышал волшебного слова. — Я знал, что испытываю свою удачу, но когда я бывал зол и вот в таком состоянии, как сейчас, мне на последствия было, откровенно говоря, наплевать.

— Что? — нахмурился надзиратель, до конца не веря моей наглости.

— Я сказал, что я не услышал волшебного слова. Я не знаю, как твоя мама тебя воспитывала, но моя вот, например, научила меня хорошим манерам, когда я был ещё совсем маленький. Она научила меня говорить «спасибо» и «пожалуйста», как делают все нормальные и благовоспитанные люди.

Надзиратель и вовсе побледнел, то ли от гнева, то ли от удивления.

— Что ты такое сказал?

— Я сказал, что если ты хочешь, чтобы я и мои товарищи вернулись к работе, все, что от тебя требуется, так это вежливо попросить. «Доктор Кальтенбруннер, пожалуйста, вернитесь к работе» вполне сойдёт. — Я ещё раз ему премило улыбнулся, скрестив руки на груди.

— Не испытывай моё терпение, — предупредил он, наполовину вынимая пистолет из кобуры.

— А то что? — Я выгнул бровь. — Нас по крайней мере пятьдесят человек вокруг тебя, а у тебя всего восемь патронов. Да мы тебя на части порвём голыми руками, пока ты хоть один выстрел сделаешь. Я готов сегодня умереть. А ты?

На этот раз никто не рассмеялся. Тишина в рядах СС, окруживших его, как стая волков свою добычу и безотрывно за ней наблюдая, была почти пугающей. Надзиратель хлюпнул носом, переступил с ноги на ногу и сглотнул.

— Доктор Кальтенбруннер, пожалуйста, возвращайтесь к работе, — наконец выдавил из себя он, очевидно желая быть где угодно на земле, только не среди нас.

— Премного благодарен. — Я изобразил шутливый поклон и подобрал свой молот, с лёгкостью забросив неподъёмный инструмент себе на плечо. — Приятно иметь дело с вежливыми людьми.

Он быстро развернулся, ничего не ответив, и зашагал прочь от нас, время от времени бросая косые взгляды через плечо. Я смотрел, как он ретировался с поджатым хвостом, а затем повернулся к своим эсэсовцам. Молчаливое обожание, написанное на их лицах, сделало все понятным без слов: в тот момент я стал их неоспоримым лидером, и они готовы были следовать и беспрекословно подчиняться мне, как я когда-то поклялся следовать и подчиняться моим командирам. Я бы соврал, если бы сказал, что признание не было мне приятным. Я подмигнул цепочке ожидающих моих приказов глаз и ухмыльнулся.

— Ну что, парни, вы слышали начальника. Назад к работе!

Они подхватили свои инструменты с готовностью, удивившей даже меня.

Глава 13

Нюрнбергская тюрьма, март 1946

Готовность, с которой бывший рейхсмаршал Герман Геринг защищал нас, своих бывших подчинённых, удивила даже меня, а я-то думал, что уже все на своём веку повидал.