|
Мы были противниками на ринге несколько раз во время тренировок и каждый раз избивали друг друга до полусмерти к удовольствию наших командиров и изумлению наших товарищей. Пусть я теперь и был выше по званию, чем Бруно, мы тем не менее продолжали поддерживать тесную дружбу и имели безмерное уважение друг к другу. Я ухмыльнулся ему в ответ; у меня ни на секунду не возникло сомнения, что он последовал бы за мной, не задавая лишних вопросов.
— Что затеваем? — ещё один эсэсовец подал голос, услышав наш разговор. — Планируем нападение на этого скота Доллфусса за то, что он над нами учинил, — ответил Бруно, смакуя каждое слово. — Я — за! — За что? — следующий в цепочке эсэсовец навострил уши, также откладывая свой молот. — Нападение на Доллфусса. — Я — за! — Если один за, то и все за, — проворчал Бруно и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, несмотря на то, что на улице стоял морозный январский день. Но, тем не менее, всего после пары часов безотрывного труда на разработках, мы уже посбрасывали наши пальто и работали в одних рубашках, с паром, поднимавшимся от наших разгоряченных тел. — Я предлагаю, как только выберемся отсюда, поймаем первый поезд до Вены, подловим его, когда он меньше всего этого ожидает, и хорошенько ему всыпем! — О нет, парой синяков он у меня не отделается! — Я снова осмотрел свои руки и поразмял плечами, пытаясь вернуть хоть какую-то чувствительность в онемевшую спину. — Я этого ублюдка прикончу. Бруно эта идея ещё больше понравилась, судя по его одобрительному смешку, как и остальным моим товарищам. — Он впустую говорить не будет. — Бруно подмигнул нашим ухмыляющимся сообщникам, дёрнув большим пальцем в мою сторону. — Он меня однажды чуть не убил, а я, между прочим, его друг! Не хотел бы я встретить его в тёмной аллее, и особенно если он зол, как черт, как сейчас! Больше смешков и одобрительного говора последовало, пока я не без удовольствия наблюдал за цепной реакцией, что я невольно запустил одной единственной фразой. Слово о моих планах относительно Доллфусса продолжало передаваться по цепочке, находя все больше и больше поддержи среди эсэсовцев, которые были так же «благодарны» нашему любимому диктатору за этот незапланированный «отпуск», как и я. Однако, это не совсем пришлось по нраву надзирателю, главенствующему над нашим сектором, который не особенно оценил нашу говорливость и передышку, что мы решили сделать без его на то разрешения. Быстро — и верно — приняв меня за главного подстрекателя, он направился в мою сторону, с рукой на кобуре. — Вам кто позволил прекратить работу? — спросил он, хмурясь, но тем не менее сохраняя разумную дистанцию. Мудрое решение, принимая во внимание то, что он едва доставал мне до плеча, даже в его форменной фуражке. — А у нас перекур, — отозвался я со всем сарказмом и издевкой, какую только мог вложить в голос. — И кто же санкционировал ваш перекур, номер один-четыре-семь-три-пять? — надзиратель попытался ответить тем же, прочитав номер, всего несколько часов назад нашитый на мою рубашку. — Во-первых, меня зовут Эрнст Кальтенбруннер. Но для вас «доктор» Кальтенбруннер. — Я приправил свою новую издевку очаровательной фальшивой улыбкой, вызвав тихий ропот одобрения со стороны моих товарищей, которые и вовсе перестали работать и теперь стояли полукругом в ожидании готовящейся разборки. — А во-вторых, это мои подчиненные, и это я санкционировал их перекур. — Я здесь главный! Я говорю, когда вы работаете, а когда отдыхаете! Я почти что готов был зааплодировать храбрости надзирателя, старавшегося сохранить порядок любыми способами, но, в виду того, что никто к работе возвращаться не собирался, рыл себе все большую яму. |
