— Нет уж, это было бы слишком просто, — ответил он с хитрой ухмылкой. — Принесёшь мне на могилу цветы, когда это случится.

— Договорились. Я принесу тебе целый букет роз, красных, как платок моей новой еврейки-жены, как только я её найду. Идёт? — я не мог перестать смеяться.

— Идёт. — Отец тоже смеялся, и я был рад это видеть. — Тогда и увидимся.

Позже той ночью он тихо и без мучений покинул этот мир. Я спал в кресле рядом с его кроватью, а когда проснулся, чтобы проверить его состояние, как делал это каждую ночь у его постели, я увидел застывшую улыбку на его безжизненном лице.

Глава 17

Нюрнберг, апрель 1946

«Всё, что вы скажете, будет использовано против вас в суде». Эти слова были знакомы любому адвокату или полицейскому, только вот сегодня я не представлял ничьего дела. Вместо этого я сидел на скамье подсудимых перед международным военным трибуналом, и отчитывался за каждое преступление, совершённое под властью нацистского правительства; правительства, которому я когда-то поклялся посвятить свою жизнь, и которое я начал страшиться, как только начал осознавать, какой ужас оно принесёт германскому народу и моему австрийскому, и что это всё также было моей виной.

Я снова поймал на себе пристальный взгляд доктора Гилберта. Он всегда разглядывал меня с какой-то необъяснимой одержимостью, будто пытался проникнуть в самые мои мысли. Однажды я даже спросил его саркастически, неужели он действительно думал, что это поможет ему понять меня, на что он только фыркнул и высокомерно заявил, что ему не нужно было уметь читать мои мысли, чтобы понять, что я лгал суду абсолютно обо всём. Я тоже усмехнулся в ответ и сказал ему, что дурной из него в таком случае был психиатр. Я ведь говорил правду, ну, или хотя бы по большей части. Только это была правда, которую никто не хотел слышать.

— Я хотел бы заявить трибуналу, что мне известен серьёзный характер обвинений, направленных против меня, — сказал я в первый день моего слушания, после того, как принёс клятву говорить правду и ничего кроме правды. — Я знаю, что ненависть всего мира направлена против меня, и особенно потому, что Гиммлер, Мюллер и Поль давно мертвы, я должен в одиночку дать полный отчёт перед военным трибуналом. Я понимаю, что должен говорить только правду, чтобы дать возможность суду и всему миру в полной мере узнать и понять, что происходило в Германии во время войны и рассудить это по справедливости. С самого начала я хотел бы заявить, что я признаю полную ответственность за все преступления, совершённые от имени РСХА, так как я был назначен шефом данной организации, что означает, что я был осведомлён или же должен был быть осведомлён о происходящем.

В тот день они спрашивали меня о последних месяцах войны, и о приказе, который я якобы дал касательно убийства всех до одного заключённых лагеря Маутхаузен. Я-то сам прекрасно знал, что никогда бы не отдал такого приказа, и к счастью у меня имелись письменные заявления от двух свидетелей, подтверждающие, что они лично присутствовали при том, как я диктовал приказ о передаче заключённых в руки американских войск. Мой адвокат, доктор Кауффманн, зачитал аффидавит доктора Хеттля — моего бывшего подчинённого из РСХА, который слово в слово подтверждал мои собственные слова. Но полковник Эймен всё равно выудил чей-то ещё аффидавит из стопки документов на его трибуне, который утверждал обратное.

— Полковник, я даже не знаю имени того человека, который подписал для вас эту бумагу, — прервал его я, не скрывая своего раздражения. Он уже не в первый раз проделывал этот трюк — представлял суду явно сфабрикованные документы, подписанные свидетелями, которые никак не могли лично подтвердить сказанное, потому как были по крайне удобному стечению обстоятельств мертвы.